Эрик
Шрифт:
Смерть разглядывал октограмму с выражением вежливого интереса на лице.
– Э-э… – проговорил казначей. – Понимаешь ли… дело в том, что… э-э… по-моему… ты должен находиться внутри…
– ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ.
Смерть с достоинством проследовал в центр октограммы и выжидающе посмотрел на казначея.
– НАДЕЮСЬ, МЫ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕМ ЗАВОДИТЬ СТАРУЮ ПЕСНЮ НАСЧЕТ «МЕРЗКОГО ВРАГА РОДА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО»?
– Мы случайно ни от чего тебя не оторвали? Может, у тебя дела какие?… – вежливо осведомился казначей.
– ВСЯ МОЯ РАБОТА ВАЖНА, – ответил Смерть.
– Естественно, – поддакнул казначей.
– МЕНЯ ВСЕГДА
– Э-э… Э-э… Видишь ли, омерз… господин, причина, по которой мы призвали тебя сюда… состоит в причине…
– ЭТО РИНСВИНД.
– Что?
– ПРИЧИНА, ПО КОТОРОЙ ВЫ ВЫЗВАЛИ МЕНЯ. ВОТ ВАМ ОТВЕТ: ЭТО РИНСВИНД.
– Но мы ведь еще не задали вопрос!
– И ТЕМ НЕ МЕНЕЕ МОЙ ОТВЕТ – РИНСВИНД.
– Послушай, мы просто хотим знать, что именно стало причиной всей этой… О-о.
Смерть демонстративно смахнул с лезвия своей косы какую-то невидимую пылинку.
Аркканцлер приставил к уху корявую ладонь.
– Что он там говорит? И вообще, кто этот парень с палкой?
– Это Смерть, аркканцлер, – терпеливо объяснил казначей.
– Что-что?
– Это Смерть, сир. Уж его-то ты должен знать.
– Передай ему, чтобы убирался прочь! Здесь для него жатвы нет! – воскликнул старый волшебник, размахивая своим посохом.
Казначей вздохнул.
– Мы сами его вызвали, аркканцлер.
– Да? С чего бы это? Чертовски глупый поступок.
Казначей смущенно ухмыльнулся Смерти и хотел было попросить прощения: аркканцлер уже в преклонных летах и так далее, – но понял, что в данных обстоятельствах это будет совершенно напрасным.
– Мы говорим о волшебнике Ринсвинде? О том самом, у которого был… – казначей содрогнулся, – жуткий Сундук на ножках? Но он же бесследно сгинул во время той заварушки с чудесником![4]
– ОН ПОПАЛ В ПОДЗЕМЕЛЬНЫЕ ИЗМЕРЕНИЯ. А ТЕПЕРЬ ПЫТАЕТСЯ ВЕРНУТЬСЯ ОБРАТНО.
– И он способен на такое?
– НУ, ТУТ ПОТРЕБУЕТСЯ ОЧЕНЬ НЕОБЫЧНОЕ СТЕЧЕНИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ. РЕАЛЬНОСТЬ ДОЛЖНА БЫТЬ ОСЛАБЛЕНА НЕКОТОРЫМ НЕОЖИДАННЫМ СПОСОБОМ.
– Но ведь этого не произойдет? – с беспокойством уточнил казначей.
Люди, которые, согласно официальным данным, в течение двух месяцев гостили у своей тетушки, больше всего на свете боятся, что вдруг, откуда ни возьмись, объявится некий человек, который будет ошибочно считать, что это совсем не так, ведь этот человек вследствие какой-то оптической иллюзии думает, будто бы собственными глазами видел, как они совершают вещи, совершать которые они просто не могли (поскольку были у тетушки).
– ОДИН ШАНС НА МИЛЛИОН, – ответил Смерть. – У НЕГО ЕСТЬ РОВНО ОДИН ШАНС НА МИЛЛИОН.
– О-о, – с неимоверным облегчением произнес казначей. – Слава богам! Вернее, какая жалость! – Он заметно приободрился. – Конечно, эти его вопли, они очень беспокоят нас… Но он ведь долго не протянет, да? К нашему огромному сожалению, разумеется.
– МОЖЕТ, И ТАК, – вежливо откликнулся Смерть. – САМО СОБОЙ, Я МОГУ ОТВЕТИТЬ БОЛЕЕ ОПРЕДЕЛЕННО, ОДНАКО ВРЯД ЛИ ВЫ ЗАХОТИТЕ, ЧТОБЫ У МЕНЯ ВОШЛО В ПРИВЫЧКУ ВЫНОСИТЬ ОКОНЧАТЕЛЬНЫЕ СУЖДЕНИЯ В ДАННОЙ ОБЛАСТИ.
– Что ты, что ты, не беспокойся! – торопливо забормотал казначей. – Вот и ладненько. Что ж, огромное спасибо. Бедняга Ринсвинд. Вот ведь жалость… Однако мы ничего не можем поделать. Наверное, стоит относиться к подобным вещам философски.
– ВОЗМОЖНО.
– Не будем тебя больше
задерживать, – раскланялся казначей.– СПАСИБО.
– До свидания.
– ЕЩЕ УВИДИМСЯ.
Вопли прекратились еще до завтрака, но единственным, кто расстроился по этому поводу, был библиотекарь. Ринсвинд был его помощником и другом и никогда не отказывался очистить ему банан. А еще он как никто другой умел «делать ноги». Поймать Ринсвинда было очень нелегко.
Однако было и другое объяснение тому, почему суматоха вдруг улеглась.
Может, имело место то самое необычное стечение обстоятельств, о котором упомянул Смерть?
И необычное стечение обстоятельств действительно имело место.
Один шанс на миллион сработал – как всегда. Дело все в том, что как раз в тот момент кое-кто кое-что замыслил и подыскивал себе нужный инструмент.
И ему под руку подвернулся Ринсвинд.
Совершенно идиотское стечение обстоятельств.
Итак, Ринсвинд открыл глаза. Над ним был потолок. Если же все-таки это пол, то он серьезно влип.
Но пока все нормально…
Он осторожно ощупал поверхность, на которой лежал. Она была шероховатой – читай, деревянной, – с редкими дырками от гвоздей. Нормальная человеческая поверхность.
Его уши уловили потрескивание огня и какой-то булькающий звук, исходящий из неизвестного источника.
Нос, которому показалось, что его оставили не у дел, поторопился доложить о витающем в воздухе запахе серы.
Ладно. Ну и что он, Ринсвинд, может из всего этого вынести? Он лежит на грубом деревянном полу в освещенной огнем комнате, в которой что-то булькает и испускает запах серы. Ринсвинд, пребывающий сейчас в несколько отрешенном, дремотном состоянии, был очень доволен результатами этого дедуктивного процесса.
Так, что еще?
Ах да…
Он открыл рот и заорал. Он вопил, вопил и вопил.
Стало чуточку лучше.
Ринсвинд полежал еще немного. Сквозь ворох завалявшегося в его памяти хлама проглянуло воспоминание о том, как он, будучи еще совсем маленьким мальчиком, лежал по утрам в постели, разделяя проходящее время на все более крошечные кусочки, дабы оттянуть тот ужасный миг, когда ему придется встать и начать разбираться с жизненными проблемами – такими как: кто он, где он и почему.
– Кто ты такой? – вопросил какой-то голос, раздавшийся на самой границе его сознания.
– Гм, я как раз подошел к этому вопросу, – пробормотал Ринсвинд.
Он приподнялся на локтях, и комната, чуть покачавшись, понемногу приобрела четкие очертания.
– Предупреждаю, – продолжал голос, который, похоже, доносился из-за стола, – меня защищает множество могущественных амулетов.
– Замечательно, – отозвался Ринсвинд. – Хотел бы я сказать то же самое о себе.
Он начал различать отдельные детали. Это была длинная комната с низким потолком, один конец которой был целиком занят огромным камином. Вдоль одной из стен тянулась лавка с разнообразной стеклянной посудой, по-видимому изготовленной пьяным и к тому же страдающим икотой стеклодувом. За причудливыми изгибами стекла пенилась и пузырилась разноцветная жидкость. С вбитого в потолок крюка расслабленно свисал скелет. Рядом из стены торчала жердочка, к которой кто-то прибил птичье чучело. Какие бы грехи ни совершила эта птица при жизни, она всяко не заслуживала того, что сделал с ней таксидермист.