Эльмолин
Шрифт:
Пипа Рупа ответила: «Это не дело. То, что принадлежит всем, нельзя отдавать кому–то одному. А луна принадлежит всем».
«То же самое мне ответил тогда отец. Но, по крайней мере, у меня есть три звезды».
«Они у тебя есть, но они уже не твои. И ты это знаешь».
Да, Сибилла знала, что звезды не принадлежат ей с тех пор, как она разучилась летать. И все это после злополучной сладкой ярмарки, после этих сосисок.
«Имеет человек что–то или он этого не имеет — причина внутри. Все всегда идет изнутри ", сказала Пипа Рупа и принялась растирать девочке худенькую спинку, где под тонкой кожей, как почти у всех детей, проглядывали ребра.
ГЛАВА 9. О
Было уже темно, когда Сибилла отправилась к себе наверх. Ей редко представлялась возможность возвращаться домой по лестнице, и она не знала, что здесь есть выключатель. Лунный свет едва проникал сквозь лестничные окошки. Должно быть, ночь была темной, а может быть, луна слишком поздно взошла. Этого Сибилла не знала. До сих пор она видела голубоватый лунный свет только тогда, когда луна уже сияла на небе. Но ей не приходило в голову спросить, в какое время луна — полная, ущербная или вообще один узенький серп вместо нее — является на небо.
Подниматься по лестнице было нетрудно. Все суставы прекрасно двигались и не болели. Она поискала рукой кровоточащие ссадины на коленках. Они исчезли. Пипа Рупа буквально сняла их с больных мест своими смуглыми морщинистыми руками.
Тем временем Сибилла поднялась на второй этаж и оказалась перед дверью Гауни. Она прислушалась. Звуки сползались к ней со всех сторон. Вот наверху выдвинули ящик комода, вот раздались легкие хлопки — это мама стелила постели. Вслед за этим послышались мужские шаги. Это был отец, который встал, достал из красивых футляров свои приборы, собрал их. закрутив все винтики, и выкатил на балкон.
Какая темная ночь. А на небе нет ни облачка. Отец сможет сегодня хорошо поработать и будет назавтра очень доволен.
Снизу на лестницу потянуло дымом. Сибилла принюхалась. Ей пришлось хорошенько сосредоточиться, чтобы уловить среди многих запахов терпкий аромат трубки, которую курила Пипа Рупа. И от этого стало приятно. Вот уже целых два часа Сибилла не боялась старой цыганки, наоборот: она восхищалась ею. Десять собак вели себя тихо. Изредка хрюкали во сне свиньи. Да еще прибавилось беспокойное клохтанье курицы–несушки.
Сибилла еще немного сосредоточилась… и вот она могла уже различить перезвон золотых монет в косах Пипы Рупы.
В этой тьме, которая будто выжидала чего–то, мысли и чувства Сибиллы удивительно обострились. Совсем не так, как днем, когда все впечатления набрасываются на тебя разом: звуки, движения, ветер, тепло или холод, запахи. Здесь, в темноте лестничных проемов, Сибилла не видела ничего. И теперь открылся ее внутренний взор.
Она увидела черное жилище Гайни. Вот кухня, огонь, спящие малыши. Постель из тряпья, Пипа Рупа. А в конце коридора сейф, который Гайни обходил на почтительном расстоянии.
Потом Сибилла уже не видела ничего, кроме этого сейфа — странного, смешного железного шкафа. Вокруг него постепенно сгущалась коричневатая дымка, превращаясь в облако. И вот сейф оказался в середине этого облака. Внезапно его дверца распахнулась, и взгляду открылся длинный ход, который уводил все дальше, к полыхающему красному огню. В конце тропы горел костер. Перед ним возникли танцующие призраки. Нет, черные тени. Нет, это были освещенные пламенем фигуры.
До Сибиллы доносились глухие удары барабана, с ними сливались крики танцующих, и все это вместе переросло вдруг в неслыханную мелодию. Фиолетовый отблеск горел на лицах, воздушные корни призрачно свешивались над фигурами, слившимися в едином вихре пляски. От этой круговерти отделилась женская фигура и направилась навстречу Сибилле. Широкие одежды раскачивались при каждом шаге. Чем дальше фигура уходила от костра, тем выше казалась, тем яснее становились
ее очертания. И Сибилла все отчетливее узнавала ее. Это была Пипа Рупа. Она вела за руку Гайни. Их окружала выпуклая стеклянная стена — стена шара, в котором они находились. И Пипа Рупа произнесла из этого шара: «Звезды будут добры к тебе, Сибилла».Медленно затухал красно–желтый огонь в конце тропы. «Пипа Рупа!» позвала Сибилла.
Та не ответила.
«Выйди из шара, Пипа Рупа!»
«Нельзя». Услышала ли это Сибилла? Или она это подумала?
«Нам нельзя выходить из шара. Каждый должен оставаться самим собой: мы, ты и твои родители. Гауни выбился. Не он сам, а его родители, уже давно. Посмотри, что теперь с ними стало».
«У них тоже был шар?»
«Был. Неважно теперь, какой это был шар. Они должны были в нем оставаться. Но они выбились. Кто выбивается из своего шара, тот пропал».
Видение еще раз вспыхнуло, покачнулось, уплывая, и исчезло в черноте лестничной клетки. И снова стало совершенно темно. И тут вдруг что–то случилось: будто что–то упало на Сибиллу.
Узкая полоска света, острая, как лезвие только что наточенного ножа, скользнула на лестничную площадку из–за неплотно закрытой двери. Это была дверь в квартиру Гауни, возле которой Сибилла остановилась. Она испуганно повернулась на каблуках и взглянула на щель, из которой падал свет. Странный свет. Он ее чуть насквозь не разрезал! Он режет! Почему свет режет? Потом она успокоилась и даже удивилась: чего бояться? Просто дверь в квартиру Гауни приоткрыта. Вот виден освещенный коридор, а вот молодая и красивая мама Гауни стоит в дверях и подзывает ее к себе пальцем с золотым колечком.
«Добрый вечер, фрау Фанглингер», поздоровалась Сибилла.
При этом она подумала, что золотые браслеты на руках фрау Фанглингер должны издавать точно такой же легкий звук, что и монеты в косах Пипы Рупы. А великолепный бриллиант на ее пальце испускает такие же сверкающие лучики, что и звезды в комнате Сибиллы, когда им весело. И пахло от мамы Гауни прекраснейшими цветами, совсем как в оранжерее, а из квартиры исходил аромат табака, напоминающий о вечно дымящейся трубке Пипы Рупы.
«Входи, Сибилла», любезно сказала мама Гауни, прервав ее размышления. И раскрыла дверь так широко, будто Сибилла была раз в пять толще, чем на самом деле.
Но Сибилла будто прилипла к порогу. Она опять подумала: здесь тот же золотой перезвон, что внизу, у Пипы Рупы, и украшения сверкают совсем как игрушечные звезды. Здесь пахнет цветами, как у нас наверху, и куревом, как у Пипы Рупы. Так что же мешает мне войти? Почему мама Гауни стоит в самой середине, в мертвой середине между низом и верхом?
«Заходи, пожалуйста», еще раз предложила мама Гауни.
Сибилла решила, что следует принять приглашение и войти. Фрау Фанглингер так любезна. И притом здесь живет Гауни — друг, которого она не собирается терять, который научил ее превращать обычный рынок в сладкую ярмарку. А она так и не научила его летать, хоть и пообещала.
«Добрый вечер», повторила Сибилла и послушно переступила порог.
«Снимай обувь!» Это было первое, что она услышала. И крикнул это ей Гауни, ее друг. При этом он не шутил и не сердился, он просто крикнул. Как будто это обычное дело: так всегда гостей встречают. Он играл во что–то в своем углу и не собирался оттуда выходить. Только растянул губы в улыбке и добавил: «У нас так принято».
Сибилла сняла сандалии и оказалась босиком на голом паркете. Она стояла в своем желтом накрахмаленном платьице, опустив руки, и пышная юбка расходилась вправо и влево двумя острыми углами. Мысли молчали. Им лучше было помолчать, потому что здесь говорило все. Здесь все просто кричало: вещи, мебель, картины, портьеры, тяжелые ковры на стенах и под ногами.