Эдера
Шрифт:
— Нет! — в ужасе вскрикнула Леона.
— К сожалению, так бывало уже не раз, — продолжал Франц. — Я пытался всё это внушить Андреа, но он так очарован Мелоди, что не способен воспринимать никаких разумных доводов.
— Моего сына хотят убить! Убить! — повторяла исступлённо Леона. — Убить!
— Синьора, успокойтесь, ещё не всё потеряно, — с уверенностью в голосе произнёс Франц.
— Да? Вы так думаете? Но, что же, нам делать? Что я могу сделать для спасения сына?
— Полагаю, вам следует вмешаться, и как можно скорее. Вы должны остановить эту женщину. Пригрозите ей. Сделайте так, чтобы она исчезла
После ухода Франца у Леоны начался приступ истерики. Она пыталась бежать из палаты, отталкивала от себя медсестёр, пробовавших уложить её в постель, и беспрестанно повторяла одно и то же: «Моего сына хотят убить! Я должна его спасти!»
Лечащий врач, позвонив Валерио, попросил его приехать к Леоне и, по возможности, выведать у неё причину такого беспокойства. Но и Валерио Леона не открыла всей правды. Подтвердила только, что очень тревожится за судьбу Андреа. Валерио понял это по-своему и рассказал о болезни Эдеры.
— Мне близки твои чувства, Леона, — сказал он. — Мы всегда в тревоге за своих детей…
— А что с Эдерой? Чем она больна? — Валерио показалось, что Леона спросила об этом с искренней обеспокоенностью.
— У неё тяжелая форма гепатита.
— Какое несчастье! — сочувственно произнесла Леона. — Андреа сказал, что она меня простила.
— Да, это так, — подтвердил Валерио.
— А я не могла поверить. Думала, что Эдера должна меня ненавидеть.
— Она вообще не способна испытывать чувство ненависти, — сказал Валерио.
— Зато я ненавидела её, — с горечью призналась Леона. — Хотела защитить от неё Андреа. А теперь над ним нависла угроза смерти… И в этом виновата только я. Потому что всегда давала ему плохие советы. Сделала всё, чтобы разлучить их с Эдерой. Хотела даже убить её!.. Лишь теперь я поняла, что Эдера могла бы сделать Андреа счастливым. Она умеет любить и лучше меня чувствует, что нужно Андреа… Тебя удивляет такая перемена во мне?
— Нет, нисколько, — возразил Валерио. — Я всегда знал, что это когда-нибудь случится.
— Сейчас я говорю искренне, поверь, — она умоляюще посмотрела на Валерио. — Клянусь! Мне надо видеть Эдеру. Я должна попросить у неё прощения и сказать всё, что говорила сейчас тебе!
— Что ж, это было бы не лишним для Эдеры, — согласился Валерио. — Я уверен: она давно ждёт такого разговора с тобой.
— Если Эдера согласится со мной увидеться, ты сможешь уговорить врача, чтобы он меня ненадолго отпустил?
— Я попытаюсь, — ответил Валерио.
Врачу он сказал, что тревога за жизнь Андреа, вероятно, обусловлена прошлыми событиями: Леона долгое время была убеждена в смерти сына, полагая, что она его убила.
— Возможно, вы правы, — согласился врач. — Это могло быть кратковременное помутнение сознания.
Валерио также заметил, что обо всём остальном Леона рассуждала вполне здраво и даже захотела навестить свою больную невестку.
— Вы смогли бы отпустить её на несколько часов? — попросил он.
— Конечно, — согласился врач. — Мне кажется, этот визит синьоры Сатти может тоже послужить скорейшему её выздоровлению. Только сопровождать её будет медсестра.
Едва за Францем закрылась дверь, как Андреа бросился к телефону и стал набирать номер Мелоди, но что-то вдруг остановило его. Впервые
за последние недели в его памяти всплыли не приятные моменты, связанные, так или иначе, с Мелоди, а кое-что совсем иное. Он отчётливо увидел перед собою недовольное, почти брезгливое выражение лица Вискалки…«Вискалки давно служит Кариотису», — вспомнились слова адвоката де Марки. Андреа почувствовал, как тяжёлая, душная волна внезапно захлестнула его дыхание, сдавила грудь. Неужели этот адвокат говорил правду? Ведь он слово в слово повторил то же, что утверждал Манетти, только пошёл ещё дальше: прямо объяснил, кто и зачем устроил выставку. Не Мелоди, а — Кариотис! Ему нужна была «Недвижимость Сатти», и только поэтому он разрешил Мелоди «полюбить» Андреа и для приманки позаботиться о выставке! Напрягая память, Андреа фразу за фразой припоминал всё сказанное адвокатом, и его не покидало ощущение, будто он видел сон, а теперь, проснувшись, пытается вспомнить подробности увиденного. Впрочем, кто-то уже говорил ему: «Проснись!» Или: «Очнись! Опомнись!» Кажется, это был Джулио. Да, Джулио. А ещё нечто подобное говорила Клаудия.
«Но кто-то же купил мои картины! — внезапно припомнил Андреа. — И были же благосклонные оценки критиков! Вот они, статьи, лежат на столе, и это вовсе не сон!»
Андреа устыдился своих сомнений в Мелоди, и, чтобы развеять их окончательно, помчался в галерею Вискалки.
— Как обстоят дела с продажей моих картин? — спросил он без какого-либо предисловия.
— Продано двенадцать полотен. Вот, получите чек, — так же кратко ответил Вискалки.
— Насколько я понимаю, этот чек является красноречивым свидетельством моего успеха. А вы в самом начале возражали против выставки, — напомнил Андреа.
— Простите, я не намерен обсуждать, насколько данный чек подтверждает успех вашей выставки.
— Вы никогда не верили в меня, однако я доказал вам обратное! — с гордостью произнёс Андреа. — Вы читали хотя бы один отзыв критиков на мою экспозицию?
— Вы притворяетесь? Или действительно ничего не понимаете? — Вискалки внимательно посмотрел на Андреа. — Ладно, я объясню вам. Положительные отзывы получить несложно, если хорошо заплатить критикам. А истинный успех художника — это долгий процесс, не имеющий ничего общего с деньгами или сексом.
— Вы отдаёте себе отчёт в том, что говорите? — возмутился Андреа.
— Безусловно! — парировал Вискалки. — А вот вы, похоже, не желаете понять, что весь ваш дутый успех обеспечен заинтересованностью графини де ля Фуэнте, а вовсе не вашим талантом.
— Но как же вы тогда объясните вот это? — Андреа указал на чек.
— Прошу вас, — взмолился Вискалки, — не заставляйте меня пускаться в дальнейшие объяснения.
— Нет уж, будьте добры, синьор! — потребовал Андреа. — Вы наговорили столько дурного обо мне и о графине…
— Ну что ж, отвечу, — согласился Вискалки. — Вы хотите знать правду? Пожалуйста! Она состоит в том, что как художник вы попросту не существуете. И картин ваших никто не хотел покупать!
— А откуда же свалились эти двенадцать миллионов?
— Вы всё ещё не поняли? — поразился Вискалки. — Есть вещи, о которых я не могу говорить прямо. Скажу так: если бы вы попросили меня назвать адреса и фамилии покупателей ваших «шедевров», то я не в состоянии был бы этого сделать. Теперь понятно?