Дым отечества
Шрифт:
И он чем-нибудь сердил столоначальника.
По вечерам начиналась иная жизнь. Возвращаясь домой, Черномордик весело выкрикивал:
— Скоро я каждый вечер буду ставить свечу за упокой души милейшей тётушки! В такую помойную яму она меня всадила…
— Коля, перестань! — просила его мать. — Ну, а вдруг тётя Настя услышит твои шутки? Ей очень это не понравится!..
В домашней обстановке Черномордик не всегда отдыхал душевно. Собственно, ни с матерью, ни с братьями-юнкерами он не имел ничего общего, а подчас даже и тяготился их средой.
В городе, вот уже года три
К кружку молодёжи примыкали гимназисты, гимназистки и даже епархиалки. Заметными членами кружка являлись бывшие студенты, волею судеб вынужденные прозябать за пределами университетского города.
Появлялись в кружке ещё и люди приезжие из группы «Безымянной Руси».
К этим людям кружок молодых людей относился как к учителям жизни, и с каждым их появлением союз молодых людей увеличивался численностью, креп и заводил связи на стороне.
Осенью памятного для России года, когда проснулось всё общество, кружок молодёжи явился в городе самым чувствительным аппаратом для восприятия новой жизни.
Освободительные лозунги из центров доносились на окраины и здесь попадали на благоприятную почву.
В период петиций и банкетов, в глухом городке так же писались петиции и так же как в других местах устраивались банкеты.
Телеграфные проволоки принесли весть о телеграфной забастовке, и первыми в городе забастовали почтово-телеграфные служащие, за ними потянулись приказчики и закрыли магазины.
Забастовали земские служащие, началось брожение среди учителей… Но их опередили забастовавшие гимназисты и гимназистки.
И Черномордик в числе других принимал самое горячее участие в общем движении.
Свою работу перенёс он и в палату, но на первых же шагах он разочаровался.
Из всего численного состава губернских присутственных мест навстречу предложению Черномордика пошли только три чиновника из университетских, один ветеринарный врач и несколько наборщиков из губернской типографии, а из угловой комнаты подходящим человеком Черномордик считал только одного Ватрушкина.
— Николай Николаевич, я давно видел несовершенство жизни, — говорил Ватрушкин Черномордику, — но только, что же я мог поделать?
— А надо бы вам было работать над самообразованием. Недурно бы было и примкнуть к какой-нибудь организации.
— В сельские учителя я хотел, да экзамен не выдержал, — печально говорил Ватрушкин.
— Давайте заниматься, я вас и в учителя подготовлю, — уверенным тоном говорил Черномордик, и Ватрушкин не сомневался в словах юного писца из бывших гимназистов.
Когда Черномордик рассказал Ватрушкину о пользе союза чиновников, последний патетически восклицал:
— Вот, вот!.. И я тоже давно думал об эксплуатации чиновников начальством, да только боялся говорить об этом… А вы вон как смело говорили… Брызгин, этот дьявол порядочный. Доносчик он, обо всём доносит начальству.
Собственно, Ватрушкину хотелось рассказать Черномордику о том, что он знал, а он знал, что в течение двух последних недель Брызгин несколько
раз побывал в кабинете его превосходительства, и последнему уже всё известно о Черномордике.VI
Ватрушкин не ошибся: через два дня Черномордик был вызван в кабинет управляющего палатою.
Генерал принял родственника своей знакомой строго и сухо, стула ему не предложил и, нахмурившись, начал:
— Молодой человек! Я пригласил вас, чтобы сказать вам, что у меня здесь палата, присутственное место, а не что-то другое, где можно… можно непочтительно выражаться о правительстве, читать преступные газеты и сбивать чиновников на устройство каких-то там противозаконных сообществ и союзов…
Генерал произнёс всё это, как по заученному.
— Ваше превосходительство, — начал было Черномордик, и по губам его скользнула ироническая улыбка.
— Извольте молчать, когда говорит начальник! — грозно окрикнул Черномордика генерал. — До моего слуха дошло, что вы непочтительно отзываетесь о правительстве! Это в присутственном месте не допускается… да и вообще, нигде не допускаются такие речи, — поправился генерал. — За это господ социалистов отправляют в места отдалённые. Потрудитесь рассказать мне всё, что произошло.
Черномордик подробно рассказал историю столкновения с Брызгиным.
По мере его рассказа лицо генерала из тёмно-багрового преображалось и делалось светлее.
Когда Черномордик кончил свою исповедь, генерал проговорил:
— Относительно слов «дым отечества» я ничего не буду говорить, в этих словах ничего нет предосудительного. Это — поэтическая вольность поэта, и, конечно, Брызгин может этого и не знать… Что же касается того, что правительство будто бы эксплуатирует чиновников, то это уже, как хотите, дерзость и большая дерзость! Правительство никого не эксплуатирует, а достойных чиновников награждает денежными пособиями и орденами… Да и, вообще, выражаться так о правительстве преступно! Понимаете — преступно!..
Лицо генерала вновь побагровело.
— Кроме того, откуда вы взяли, — начал он после паузы, — что отечество и правительство не одно и то же?.. А?..
— Да как же, ваше превосходительство! Отечество — это народ во всей совокупности, а правительство — только часть народа, так сказать, центральное его управление.
Начальник даже побледнел при этих словах.
— Как, правительство — часть народа?.. Что вы говорите… м… молокосос!.. — вскрикнул генерал, но тотчас же сообразил, что зашёл далеко, обращаясь так со своим очень отдалённым родственником.
— Нет-с!.. Я вижу, что вы — человек неисправимый, — говорил он уже более спокойно и прохаживаясь по кабинету. — Если вы при мне так выражаетесь, то… извините меня, молодой человек… я поговорю с вашей тётушкой и скажу ей, что вам у меня не место!.. Извольте идти-с!..
Генерал величественно, но решительно повёл рукою к двери, и Черномордик вышел.
Появившись в угловой комнате, он подошёл к столу, за которым занимался Брызгин и резким голосом выкрикнул:
— Так вы, господин Брызгин, кроме службы, ещё и доносами занимаетесь!.. Сыщик! Шпион! Подлец!..