Дядька
Шрифт:
И вот теперь, когда Янка рассказал Галичам про малолетнюю сваху, они так и закатились дружным хохотом.
— Ой, Катерина, ой, простота святая! — повторяла Тэкля, качая головой.
— От ведь шельма та Каська, а? — икал от смеха дед Юстин, отирая рукавом невольно выступающие слезы.
— Ну и что же ты ее девчонке ответил? — спросил Савка.
— Да ну, что я мог девчонке ответить? А вот самке ее сказал бы, что скорее она грушу на вербе найдет, нежели от меня ей что обломится…
И вдруг он осекся, случайно глянув на Леську. Она была единственной, кто не смялся над его рассказом,
— Ну что ты, Лесю? — ласково тронул он ее за плечо.
— Да ревнует она, аль не видишь? — бросил Савка.
Леська так и полыхнула на него очами.
— Ничего я не ревную! — с горячей обидой возразила она. — Глядеть мне на нее тошно, вот и все! Видеть не могу сальной этой рожи…
— А ну уймись! — оборвал Савел. — Другие твою рожу который год терпят, и ты потерпишь.
— Давно я ту Каську насквозь вижу и знаю, что душа у нее змеиная! — процедила она сквозь зубы.
— Еще что скажешь?
Однако Леська надулась и не проронила больше ни слова. Да и ни к чему это было: она уже и так высказала все, что хотела. Недаром текла в этой девчонке горячая южная кровь: ни ненавидеть, ни любить вполовину она не умела и скрывать своих чувств не могла, да и не хотела. Горюнца это сильно тревожило: такое прямодушие могло стоить ей слишком дорого.
Когда подходили к деревне, он немного отстал вместе с Леськой от остальных и, обняв за плечо, зашептал на ухо:
— Не бойся, Лесю, я эту кралю и сам давно раскусил. Но ты все же язык за зубами держи, а не то сама знаешь: гадюки любят исподтишка кусать.
Но все же он переоценил Леськино прямодушие. Когда наконец пришел долгожданный Екатеринин день, и она вместе со всеми собралась идти на гулянье, к ней почти тут же подъехала эта самая Катерина со своей дочкой Марыськой.
— Алесю, кветочка, — начала она масленым голосом, — ты уж пригляди трошечки за донькой моей. А то дела у меня…
Маленькая Марыська тут же обхватила Леську своими ручонками и доверчиво приткнулась лбом. И Леська отчего-то оробела, растерялась и невнятно пробормотала:
— Отчего ж нет? Пригляжу, конечно.
Минуту спустя она, правда, поняла, как ей на самом деле хотелось возмутиться, взорваться, наговорить Катерине всяческих дерзостей: почему она, дескать, не может сама приглядеть за своей дочкой, и зачем тогда вообще ее рожала, и что Катерина за пани такая против Леськи, чтобы вот так запросто нянькой ее обернуть, и совсем она стыд потеряла, от живого мужа к чужим хлопцам подъезжает, и еще добрых три телеги таких же горячих глупостей. Но Катерина уже куда-то девалась, оставив дочку возле Леськиной юбки.
Марыська топталась рядом и нетерпеливо тянула за подол.
— Лесю, Лесю, ну пойдем же! — повторяла она, глядя на нее снизу вверх круглыми глазенками, приоткрыв маленький нежный ротик.
Леськина неприязнь к матери на дочку никак не переходила, и она теперь даже порадовалась, что не стала браниться с Катериной при этой малышке.
— Садись, Марысю, на салазки, я тебя повезу. Как усядешься — дерни за веревку!
Чувствуя, как ее до краев переполняют свежие горячие силы, Леська побежала. Санки подпрыгивали на ухабах, и Марыська при каждом
толчке визжала от восторга. Вот они уже обогнали других девчат, шедших, по обыкновению, веселым табунком. Вслед им полетели девичьи смешки и шутливые пожелания не споткнуться. Но они уже вихрем унеслись вперед, оставив девчат далеко позади.И вдруг Леська остановилась; салазки описали вокруг нее дугу.
— Ох, устала! — выдохнула она, оправляя сбившийся на бегу платок.
— А я не устала, нисколечко! — захлопала в ладоши Марыська.
— Ну, еще бы! — засмеялась Леська. — Ты-то сидишь, а я бегу!
Они уже подкатили к самому лесу. Здесь, на опушке, росли два могучих дуба. Летом и осенью, покрытые твердой бронзовой зеленью или литой медью листвы, они, широко раскинув шатер ветвей, завораживали своим величием; теперь же, теперь же они торчали унылыми черными корягами на фоне низкого пасмурного неба.
Леська очень любила эти дубы, а возможно, любила даже не столько их, сколько хранимые ими тайны ушедших столетий. Сколько раз, бывало, взбиралась она на развилку одного из этих лесных богатырей и, притуляясь затылком к его каменно-твердой шершавой коре, глядела окрест — на обширную поляну, где раскинулась ее Длымь, на обступившие ее бескрайние леса, что остались неизменными на протяжении многих и многих веков. Кто сиживал в былые времена на ее месте, на развилке могучего дуба? Чьи головы лежали на бугристой шершавой коре? Давно уж нет тех людей — обратились в прах, смешались с землей. А дубы все живут, и будут жить еще много веков после того, как она уйдет вслед за своими предками…
— Лесю, ты уже отдохнула? — окликнула ее Марыська.
— Ага, — кивнула она. — Сейчас поедем, Марысенька.
И вот Леська вновь побежала, и салазки понеслись вслед за нею — мягко покатились по укатанной снежной тропинке, мимо оголенных берез, грабов, ясеней. Здесь салазкам пришлось немного замедлить свой бег, ибо Леське приходилось часто пригибаться, чтобы низко висящие ветви не хлестали ее по лицу.
— На горы едем? — спросила маленькая Марыська.
— Ась? Ну да, на гору. Скоро уже доберемся.
Гора была пологая с одного склона, а с другого — того, что выходил к реке — был головокружительный спуск, почти отвесный. Летом это был просто буро-красный глинистый холм, сверху поросший короткой, почему-то всегда растрепанной травкой, а в нависающем над рекой обрыве рыли свои круглые норы ласточки-береговушки. Теперь же, одетая со всех сторон толстыми плотными сугробами, гора стала вдвое больше. Да еще мальчишки и взрослые парни накидали сверху целые снежные груды, чтобы веселее было потом с нее мчаться.
На горе и возле нее собралось уже немало народу — больше детворы, но хватало и молодежи. Приметив среди чужих полушубков и зипунов шитую алыми шнурами бекешу Данилы Вяля, Леська тут же начала прихорашиваться, оправлять свой кожух и сбившийся набок платок, заталкивать под него непослушные пряди, что, как всегда, не ко времени выбились наружу. Ее охватила трепетная радость, когда Данила повернулся в ее сторону и торопливо, но все же приветливо кивнул. Он взбирался на гору, пересмеиваясь о чем-то с Саней Луцуком, вместе с которым только что съехал по крутому склону.