Дядька
Шрифт:
— У меня, — откликаются сзади.
Невеста вновь тихо всхлипнула, подтерла глаза рукавом. Положено невесте перед венцом плакать; иные, кому не плачется, даже луком глаза натирают. И все же давно такого не видели, чтобы третий день подряд у невесты очи не просыхали! Ладно бы еще жених был не по сердцу, а то ведь как радовалась, когда просватали, распевала, как весенняя пташка. А теперь вдруг — на тебе: разлилась в три ручья! Подругам и жаль ее, и отчего-то досадно.
Нейдет у Леськи из головы, какая нарядная и заплаканная сидела Владка вчера на девичнике — в яркой цветной паневе, в затканных алым шелком рукавах, в многослойных монистах и бусах. А лицо — холстины
— Уводят меня, подруженьки милые, от ласковой матери да к лютой свекрови…
Девушки, особенно подростки, кому до невест еще года два, а то и больше, все дивились: чего тут убиваться, всех когда-нибудь уведут из родимой хаты, да не тем еще худо, кого сведут, а тем, кто дома на скрыне своей засидится!
— Косу мне расплетут, намитку оденут… — плакала невеста.
Вот еще о чем тужить! — дивились подруги. Да сыщи поди такую девчонку, что не мечтала бы поскорее примерить намитку.
А всего хуже было, как затянули ту самую жалостную песню о калине — ту, что так любила Леська и от которой никогда не могла сдержать слез:
Оженила мати Молодого сына, Молодй невестки Невзлюбила…Ведьма-свекровь, спровадив сына «в далеку дорогу», обратила в калину нежеланную молодую невестку, а тот, воротясь домой, не узнал в ней любимой жены. Мать дала ему «вострую сякеру» и велела срубить калину под корень.
Секанул один раз — Закачалася, Секанул другой раз — Отозвалася…И вот тут бедная невеста, что прежде еще крепилась, упала на стол головой и горько разрыдалась — только плечи дрожали, да еще вздрагивали в такт рыданиям красные ленты на голове.
Помнит Леська, как бросилась тогда ее утешать, как прижала Владкину голову к своему вишневому гарсету, как срывались у нее с губ бессвязные и неубедительные слова:
— Ну что ты, Владочка? Ну, не плачь, голубка, не надо…
И теперь Владка снова готова расплакаться. Ее поят из ковшика, умывают лицо студеной водой. Она прерывисто дышит, и грудь ее под белым гарсетом нервно вздрагивает.
Василинка вновь хотела затянуть ту самую песню, однако Леська сердито дернула ее за рукав:
— Помолчи ты со своим «Оженила мати»! Не видишь, что с нею творится?
Невесту причесали, в косу заплели белые и красные ленты. На грудь в несколько рядов навесили бусы и мониста, в уши вдели сережки с камушками. Голову накрыли белым прозрачным рантухом, сверху надели веночек. За тем невесту под руки отвели в красный угол, усадили под образа и накрыли ей голову, поверх рантуха, толстым холщовым покрывалом, закрыв им Владку до самого пояса.
— Ну, девки, теперь все кончено, открывайте окна! — подала голос тетка Ева.
Тоскливо-тревожный дух, царивший до сих пор в хате, исчез без следа, и девушки, не боясь больше лишнего шума, с дробным топотком кинулись к окнам раздергивать занавески; кое-кто, хлопнув дверью, побежал на двор и на улицу — открывать ставни. Леська тоже, накинув свой кожух, выскочила на улицу. После душной угарной хаты она с наслаждением вдохнула тяжелую осеннюю сырость и невольно зажмурилась даже от пасмурного неяркого света. Леська опоздала: отсыревшие от мелкого дождя ставни открыли уже без нее. Делать на дворе было больше нечего, и пришлось возвращаться
назад.Когда открыли ставни, горница вдовы Павлихи сразу стала обыкновенной чисто прибранной горницей, и, если бы не застывшая под образами фигура Владки, накрытая покрывалом, со сложенными на коленях безжизненно-белыми руками, можно было бы подумать, что здесь просто ждут праздника.
Леська остановилась возле окна, опершись рукой о деревянный подоконник. Рядом стоит герань в широкой плошке. У нее круглые ворсистые листья, вверх выбилась высокая стрелка ярко-красных цветов. Девчонка пристально и равнодушно смотрит на бархатно-алые лепестки и темно-вишневые звездочки пестиков. Она смотрит и сомневается: действительно ли все это происходит сейчас? Именно ли сейчас она стоит возле чужого окна, рассматривая эти нехитрые цветочки, или, может быть, стояла когда-то давно, а теперь ей это лишь вспоминается или снится?
Девчата, переговариваясь и брякая мисками, накрывают на стол — угощать жениха и дружек. Леську они прогнали: отойди, мол, без тебя управимся! Под ногами только будешь мешаться!
Владка зашевелилась было под своим покрывалом, но, видимо, вспомнила, что невесте, пока с нее не снимут покров, нельзя разговаривать.
И вот тогда тетка Ева, приобняв Леську за плечо, подвела ее к окошку с геранью:
— Вот, встречай сватов! Как поедут, нам скажешь.
Ну, вот еще! Когда поезжане приедут — все в хате и без того их услышат!
И снова с острой обидой Леська ощутила: она здесь лишняя.
И зачем только пришла она сюда? Лучше бы уж дома посидела; притянула бы на колени своего полосатого кота, погладила бы его круглую лобастую голову, поглядела бы, как он щурит свои зелено-желтые прозрачные глаза с черной щелью зрачка, и попыталась бы угадать: о чем же думает кот? Просидела бы день целый одна — так что же? Леська не боится одиночества. Напротив, ее всегда утомляло шумное оживленное общество, где нельзя ни задуматься, ни погрустить — тут же в бок затолкают: ты что, мол, заснула? Нет, лучше бы сидеть дома одной и перебирать тихонечко свои думки.
А то еще к Ясю бы побежала. Уж у него-то никогда не была она лишней! Всякий раз, как ступала она на Горюнцов двор, под ноги ей с визгом кидался Гайдучок, которого все еще не сажали на цепь, и радостно хватал ее за онучи и за подол юбки. Почти тут же, а то и опережая щенка, с коротким стуком распахивалась дверь, и на крыльцо выскакивал Митранька, а следом выходил и сам Ясь. Там все ее ждали, там все были ей рады.
А когда беда у нее случалась — обидит ли кто, или просто станет ей грустно — все к Ясю она бежит! Сколько себя она помнит — столько помнит и Яся. Даже представить ей теперь трудно, как жила она без него эти три года. Смутно помнится, как голосила она в тот страшный день, когда увозили его на чужую сторону, с каким горьким, рвущим душу отчаянием рыдала она, повиснув у него на шее — словно брата родного у нее отняли! А он все гладил ее по затылку, по худеньким торчащим лопаткам, да все шептал, сам едва сдерживая слезы:
— Ну что ты, Лесю?.. Будет, будет… Не надо…
Еще помнится, как ее с грубой, жестокой силой оторвали от Янкиной груди и отшвырнули прочь, а она все плакала, ничего не видя перед собой, пока не изошли все слезы… Помнит сдержанное сочувствие родных, притихшего Васю, полотняно-белое лицо Агриппины — в тяжелом оцепенении глубокого горя Янкина мать не могла даже плакать… Помнит и Панькину глумливую радость, что нет больше у девчонки защитника. Помнит и свое долгое упрямое ожидание, смешанное с безнадежным отчаянием, неисходную тревогу за судьбу далекого друга.