Две недели
Шрифт:
Первый мешок, второй, пятый, десятый… а он не упал и все так же носил и носил мешки, став звеном бесконечной цепи людских тел, занятых утомительной, тяжелой, однообразной работой.
— Сходи-ко за водой, — вдруг сказал Шитов. — Вот чайник, кран вон там, за углом.
Невидимый за углом конторы, Саша несколько раз наполнял чайник и выливал воду на землю, с наслаждением, до ломоты в глазах, пил студеную воду, совал под кран голову. Струи воды, как холодные змеи, скользили по животу, по ногам. «Кто-то кричит у склада… Чего они там? Еще раз. Это же Шитов!» Оставляя на асфальте звездчатые лужицы,
— Ты работать пришел? — заорал Шитов. — Кто за тебя лишние мешки носить будет?!
— Учи, учи его, — рычал с машины Эдька. — Молодежь пошла…
…Саша лежал в высокой прохладной траве за конторой. «Доработал-таки до обеда, не упал, ничего не сделалось. Ну, ладно». Мужики ушли в столовую, а он не пошел. При одном упоминании о еде к горлу подступала тошнота. «Да, выдержал до обеда, может, и до конца дотяну. Попробую».
В тяжелом полудремотном забытьи чудился ему странный, невиданный город, паутина зданий и улиц, широкие сумрачные каналы, одинокие аллеи, статуи, корабли. Сквозь видения он слышал говор пришедших с обеда мужиков. Сейчас, кажется, и поел бы. Зря не пошел.
— Молодой, эй, спишь? — спросил кто-то над ухом. — На, поешь, с голодухи-то ноги совсем не заносят.
Кто-то положил ему в руку два пирожка. Саша открыл глаза. Мужики сидели к нему спиной и разговаривали. Кто это сделал? Пирожки были с капустой, каких он не любил, но все же, как-то незаметно для себя он съел их.
— Подъем, — раздался голос Шитова. — Кончай спать.
«Неужели опять работа?! Хоть бы чего случилось, машины бы столкнулись и загородили дорогу».
— Приглашать тебя?!
Саша встал на четвереньки, поднялся и побрел к складу, где мужики уже брали первые мешки.
— Ничего, ничего, — говорил Заботин, — кровь из носу, а терпи.
— Воспитатель, — усмехнувшись, вполголоса сказал Эдька. — Подходи, чего телишься! — рявкнул он на Сашу.
«Заткнись ты. Забрался, куда полегче, еще и командуешь», — хотел огрызнуться Саша, но не посмел.
После обеда машин прибавилось, и порой Саша раскаивался, что удержался, не улизнул потихоньку в обед. «Теперь уже поздно, не уйдешь. Как под взглядами мужиков пойдешь через широкий двор к воротам? А что скажешь отцу? Лехе? Сбежал, слабаком оказался, треплом? Да не будут мужики смотреть, некогда им смотреть, работать надо. Разве что Эдька плюнет да крикнет что-нибудь».
Но вот машины подъезжают все реже и реже.
Эдька, разогнув спину, сипловато кричит с машины:
— Шоферня, по домам! В стойла!
Шоферы хохочут над ним, высунувшись из кабин.
— Саша, Саша, Сашенька, вставай, — настойчиво повторяла стоявшая внизу мать.
— Мам, — в полусне мычал Саша, — не пойду я, мам. Не пойду я, не хочу, завтра.
— Что ты, Саша, — говорила мать, — не завтра, на работу надо каждый день ходить. Папа устраивал, просил, а ты на второй день и не придешь.
Вчера он едва дошел до дома, последние шаги шел, уже засыпая. Мать встретила его во дворе, куда-то звала, тянула за руку, но он, не слушая ее, шел только к сарайке. Там он хотел рухнуть прямо на пол, но сообразил, что перепугает мать, влез по лесенке на полати, упал поперек их и сразу захрапел.
Казалось, всю
ночь он не спал, столько раз он просыпался и вновь погружался в короткий кошмарный сон.Даже во сне все тело горело и ныло томительной болью, а когда мать пришла будить его, голову с подушки приподнять и то было мучение.
— Саша, Саша, — уже сердилась мать.
«И как ей не жалко его! Не положено ведь до 18 лет такие тяжести переносить, вредно для здоровья. Нет, надо, надо встать. Не матери это нужно-то, тебе. И Лешка ждет. Ну вставай же, вставай!»
Саша застонал, желая разжалобить мать, перекатился на живот и полез вниз.
Солнце сияло на светло-синем небе, опять обещая безоблачный, знойный день.
В порту все было так же, как и вчера, и никому не было дела, что он насилу дошел до порта, а ведь еще целый день работать.
Он подошел к мужикам, поздоровался. Никто даже не подумал спросить его, устал он или нет, пожалеть, похвалить, молодец, мол, крепкий парень, пришел все-таки на работу. Чурки бесчувственные.
Заботин смеялся о чем-то с Эдькой, Шитов сидел на скамейке и курил, а Сереги с Володей не было видно. Саша прислонился к стене. Сесть бы, но сесть и встать была целая проблема, не станешь же здесь кряхтеть и охать, как дома, желая разжалобить мать.
— Молодой, — позвал его Эдька. Саша медленно повернулся всем туловищем.
— На, носи. — Эдька подал ему старый шлем.
— У кого взял-то? — спросил Эдьку Заботин.
— У Мишки. На больничном он.
— А чего с ним?
— Со спиной чего-то.
Саша взял шлем и отчего-то так растерялся, что даже не сказал спасибо, а когда спохватился и промямлил что-то, Эдька уже не смотрел на него.
Опять заревел гудок, все пошли к складу. У склада, загораживая ворота, стоял четырехосный вагон. Шитов обошел кругом вагона, понося на чем свет стоит железнодорожников, оставивших вагон.
— Машина придет, так дернем, — предложил Серега.
— Машину разгружать надо, а не вагоны дергать. Валька, неси-ко помогатель.
Заботин вынес из-за склада толстый, полого изогнутый лом с тупым клинышком, наваренным на конце.
«И чего они суетятся, стоял бы этот вагон тут сто лет».
Лом подсунули под колесо и, отжимая его вниз, пытались стронуть вагон с места, но клинышек то с визгом проскальзывал, не зацепляясь, то лом совали слишком далеко, и все усилия оказывались напрасными.
«Так и надо, пусть весь день стоит».
— Мартышкин труд, — сказал Серега.
— Дай сюда, — зло посмотрев на Серегу, сказал Шитов, взял лом у Заботина и поддел удачно. Послышался тонкий, неуверенный скрип, вагон хило дрогнул, качнулся и… застыл.
Шитов засопел. Эдька ругнулся, темнея лицом.
— Советские грузчики, помогите! — завопил, болтая ногами, повиснувший на ломе Заботин проходившей мимо бригаде.
Мужики с радостным ревом бросились к вагону, облепили его. Вагон вздрогнул и еле-еле покатился вперед, Шитов только подсовывал лом. Слышался дружный возглас, скрежет и визг металла. Наконец лом бросили и вагон свободно покатили руками. И Саша, захваченный общим порывом, толкаясь плечами среди пахнувших табаком и потом горячих мужиков, наступая кому-то на ноги, оживал.