Два голоса
Шрифт:
*** — Такое впечатление, что ты оправдываешься.
— Вовсе нет. Я лишь анализирую, объясняю что-то самой себе — и тебе заодно. Тогда мне казалось, что о взаимоотношениях полов я знаю всё. Стоит надавить на нужные рычаги в мозгу мужчины — вести себя так, а не иначе, говорить то, а не другое — и обязательно добьешься нужного результата. Тем более что окружающие уверяли меня, что ни мозгами, не внешностью я не обделена — прости на нескромность. (Смеется.)
— Относительно последнего возражений не имеется… ***
После работы поехала к Лизке — она давно
— Как твой театр? Проживут без тебя годик?
Мы устроились на кухне, я потягивала кофе, сестра — минералку.
— Мне кажется, шеф даже обрадовался моему уходу в декрет. Еще бы: самая скандальная актриса дает им передышку от своего вздорного общества! А там, глядишь, и помягчеет — с рождением малыша.
— Он тебя плохо знает.
— Естественно. Хотя вдруг и правда изменюсь? Стану милой, ласковой и пассивной, как медуза. Такая, знаешь, переливчатая, вальяжная… никакая.
— Только не ты!
Сама мысль, что моя сестренка — в детстве первая драчунья во дворе, задира и хулиганка — превратится в нечто подобное тому, что она описала, заставила нас хохотать до колик. Так, что даже супруг озабоченно выглянул из своей норки: "Лапонька, тебе вредно так напрягать мышцы живота — может быть выкидыш!.."
Я просидела у них допоздна, спохватилась часов в одиннадцать. Нужно было добираться на другой конец города, а райончик, где я снимала квартиру, тот ещё, наркоманский.
*** — Это камушек в мой огород?
— В чей же еще? На самом деле на нашей улице действительно страшновато ночью. Я не раз уже подумывала о перемене квартиры, да все руки не доходили.
— Вот уж не замечал.
— Ты просто смотрел под другим углом. С той стороны, откуда страшно.
— Тонкое замечание. Ладно, продолжай. Ты подходишь к самому интересному.***
Меня уговаривали остаться на ночь — Лизка искренне, супруг — с наигранной заботой. Но я страшный консерватор и могу уснуть лишь в своей родной постельке, пристроив голову на свою наволочку, пахнущую лавандой. Поэтому я вежливо отказалась и откланялась.
На выходе из маршрутки позвонила мама, обеспокоенная, что я сбежала от сестры на ночь глядя (настучала, вредина). Я ее успокаивала, заодно поведав о долгожданном приглашении в ночной клуб. Надо заметить, от мамочки у меня нет секретов, она постоянно в курсе моих сердечных и прочих дел. Мамуля горячо за меня порадовалась, мы позубоскалили немного на тему о тугодумии мужчин. К слову, она поделилась очередной забавной историей про папу — он у нас ученый и страшный перфекционист, и с ним то и дело случаются всякие казусы, которые сам он, впрочем, воспринимает легко. Мы болтали до поворота в мой двор, где я, со словами: "Вот я и пришла, мамочка, спокойной ночи!", отключилась и запихнула мобильник в сумку. И тут почувствовала холод у горла и
зловещий шепот в правое ухо. Я не успела как следует испугаться и принялась на автомате поворачиваться — помня главный завет отца: "Опасность надо встречать лицом к лицу". Думаю, папа имел в виду нечто иное, но рефлекс сработал. Так я увидела тебя.*** — Вот оно, наконец! Ну, и?.. Шибануло током? Запели тонкими голосами крылатые мальчики?..
— Ни тока, ни мальчиков — я же обещала не врать. Просто сразу все сложилось. ***
Как складывается картинка из отдельных кусочков — мозаика, пазл. С тихим щелчком последняя деталь встала на свое место. Главная деталь, та, что в центре. Солнце — если это пейзаж, или глаза — если портрет. Я увидела часть себя, по каким-то нелепым причинам оказавшуюся отдельно. Меньшую, большую или равновеликую, половинку — не важно. До этого я, оказывается, жила неполной и даже не подозревала о своей ущербности.
А ты стоял как дурак. Потом нерешительно убрал в карман нож, помолчал и выдал:
— Ну, я пошел.
Ничего себе… Меня объял ужас. Вот сейчас ты просто уйдешь, исчезнешь. И как это непоправимо глупо, и неужели ты ничего не понял? А если понял, почему уходишь?..
Я ведь видела твои глаза. И была уверена: ты почувствовал то же, случившееся — случилось с обоими, обрушилось на ОБОИХ.
Кажется, я вцепилась в рукав твоей куртки. Куртка была грязной и влажной, в бетонной крошке и еще в чем-то. Она была тебе велика, шея, торчавшая из ворота, казалась неправдоподобно тонкой, как у подростка.
— Ты куда, зачем?!
— Домой, — ответил ты тупо.
Ты двигался — медленно, но упорно. Я скользила, вцепившись в тебя, как буксируемая машина.
— Может, зайдем ко мне? Я в этом доме живу. У меня душ есть, и холодильник полный, и чай горячий… — Я не знала, как тебя остановить, чем завлечь, и лепетала полную ерундовину.
Наконец, ты остановился. Лицо было перекошенным, взгляд затравленного зверя.
— Что тебе от меня нужно?! Я наркоман и преступник. Я тебя только что чуть не ограбил. А ты в свой дом тащишь. Совсем крыша поехала?..
*** — Ты меня когда-нибудь простишь за тогдашнюю грубость? Представляю, как это выглядело с твоей стороны. Я до жути испугался и хотел лишь одного: добраться до хаты, смертельно напиться и никогда-никогда не вспоминать случившееся. Я ведь не мечтал о большем, чем прожить оставшийся мне промежуток времени так же, как жил до этого. Я ничего не мог тебе дать. Меня, просто по определению, не должно было быть в радиусе ста метров от тебя.
— Давно простила. К тому же ты ведь пошел со мной в конце концов.
— Твой дар убеждения всему виной. Да и спорить с двумя намного тяжелее, чем с одним.
— С двумя?..
— Вторым был я сам. Та часть меня, что прекрасно понимала: даже бухая семь лет подряд, я не сумею вытравить тебя из памяти и души. ***
Ты сидел в ванной, а я намыливала твои плечи. Ты стеснялся меня, и потому залез в воду в трусах. Худой, очень худой, но не до дистрофии. Тогда ты уже кололся в шею — настолько сузились, ссохлись вены на руках и ногах… Правое плечо и предплечье покрывала черно-красная татуировка: тугие змеиные кольца венчала человеческая голова в короне из перьев. А волосы вымытыми оказались тонкими и легкими, как у ребенка.