Душа Пандоры
Шрифт:
– Это еще что за гадость?
– Если я скажу тебе, что мы с тобой опробуем заклинание Арахны, догадаешься? – развеселилась Цирцея. – Или подсказать?
Деми смотрела на флакон расширенными от ужаса глазами. Арахна была дочкой ремесленника и умелой ткачихой, что вздумала бросить вызов самой Афине и потягаться с ней в мастерстве. Арахна, говорят, ничуть ей не уступала, вот только сотканное ею полотно оскорбило богов – оттого что показало их в неприглядном свете, выставив на обозрение все их грехи. Страсть к вину и распутству, распрям и прелюбодеяниям, бесконечным пиршествам… Как и умение легко, играючи ломать людям жизнь.
И гадать не стоило:
Поэтому богиня превратила ее в паука.
– О боже, – чувствуя подступающую к горлу тошноту, простонала Деми. – Там…
– Дети Арахны, – невинно улыбнулась Цирцея. – Есть у меня темная, запущенная кладовая, где я их и вывожу.
Прикрыв рот ладонью, Деми старательно дышала через нос. В конце концов, в сказках колдуньи и ведьмы часто готовили отвары из жаб и пауков. Правда, предназначались они обычно отрицательным героям…
– Как насчет заклинания? – слабым голосом спросила она.
Цирцея понимающе усмехнулась.
– Как я и говорила, не существует особенных, специальных слов. Ты можешь не произносить их вовсе, и тогда рычагом послужит мысленный импульс. Но в тебе сейчас сила паучихи-Арахны. Все, что тебе остается, – приказать мирозданию (и собственному телу) сплести паутину. Ею, к слову, очень удобно опутывать врагов. А если вложить в чары толику света моего отца, получится сеть, которая не просто остановит, но уничтожит атэморус.
Глаза Деми сверкнули. Забыв о содержимом флакона, она представила, как ее ладони опутывает липкая вязь. «Вейся, ниточка», – закрыв глаза, чтобы сконцентрироваться на мысленном призыве, подумала она. Прошло немало времени, прежде чем что-то и впрямь щекоткой коснулось ее пальцев. Сердце затрепетало: она призвала магию! Хоть и заслуга в том большей частью принадлежала Цирцее, сотворившей колдовское зелье.
Голос Никиаса стал холодной водой, что выплеснулась на разгоряченную кожу.
– Что за чертовщина?
Деми открыла глаза, чтобы увидеть, как по кончикам ее пальцев вьется черная нить. Совсем не похожая на обыкновенную паутину, которую она рисовала в воображении, нить сочилась чем-то остро пахнущим и… жгучим.
Она закричала, затрясла рукой, пытаясь стряхнуть с пальцев ядовитую паутину. Та жглась и бугрила волдырями кожу. Глаза Деми закатились, она была в шаге от того, чтобы потерять сознание от боли. Никиас оказался быстрей. Подлетел к ней, руками – и голой, и объятой черной кожей – стянул паутину и бросил на пол. Крик Цирцеи и верная магия внутри нее превратили черную сочащуюся ядом массу в пепел.
Деми ошеломленно разглядывала вспухшие, покрытые волдырями руки.
«Порченая», – стучало в голове.
Глава девятнадцатая. Слетевшая маска
Деми не помнила неудач, которые настигали ее в день минувший, и каждый начинала с чистого листа. Не знала, сколько раз Цирцее пришлось бережно смазать ее пальцы целебными мазями, чтобы потом аккуратно перебинтовать, прежде чем они зажили. Для той, что не помнит себя, время весьма странная вещь.
Однако в день, который еще не стер по кусочкам ее израненную память,
Деми знала главное: любая магия в ее руках искажалась. Она устала видеть подтверждение собственным мыслям, записанным, увековеченным в дневнике; подтверждение тому, что в ней, как в хрупком механизме, что-то сломано.– Я должна понять, почему это происходит.
– Проклятие богов? – предположила Цирцея.
– Я об этом думала. И наверняка не раз. – Деми вскинула голову, с надеждой глядя на нее. – Вам известно куда больше моего. Что вы знаете о божественном проклятии?
Колдунья в задумчивости покусала нижнюю губу.
– Боги обидчивы и злопамятны, и истории многих людей тому подтверждение. Например, охотника Актеона, которого Артемида превратила в оленя за то, что наблюдал за ней, купающейся, вместо того чтобы в священном страхе уйти. Судьба Актеона печальна: он стал добычей собственных же охотничьих собак. Что до Нарцисса… Его история наверняка тебе знакома.
Деми кивнула. Сын речного бога и нимфы, он был невероятно хорош собой, но очень холоден и высокомерен. Он отверг каждую женщину, что добивалась его любви. Среди отвергнутых им оказалась и нимфа Эхо. От горя ее тело увядало, она таяла, словно вчерашний снег под лучами солнца, пока от нее не остался только голос, способный лишь повторять за кем-то другим. Узнав историю Эхо и иных отвергнутых Нарциссом женщин, богиня возмездия Немезида решила его наказать. Она заманила полубога в лесную чащу, обманом подвела к источнику с чистой и спокойной, словно зеркало, водой, на поверхности которой он увидел свое отражение. Нарцисс влюбился в собственный образ, но, как и Эхо, начал страдать от неразделенной любви. Как и она, он истаял, а на его месте вырос прекрасный цветок – нарцисс.
– Но наказание богов обычно преследует человека на протяжении одной прожитой им жизни. И Актеон, и Нарцисс, насколько мне известно, пройдя через Аид, через безрадостную жизнь мертвых, получили свой шанс на новую жизнь, хоть и не получили, что ожидаемо, божественного благословения. Как и другие, они начали все с чистого листа.
– Но Арахна ведь осталась пауком на века.
– Это скорей исключение. Ты девушка не совсем обычная, необычна и твоя история. А потому… Да, это возможно.
Деми до боли закусила губу, невидяще глядя поверх плеча безмолвного Никиаса, что замер у окна.
– Божественное проклятие можно как-то распознать?
– Прежде делать этого мне не приходилось. Но даже если и так… Что ты с ним сделаешь? Его не вытравишь из тела.
В Деми, словно в колдовском котле, закипала решимость. Она не исправит содеянного, если останется… такой. Если любое проявление божественных сил в ее руках будет превращаться в тьму, что полнится ядом. А значит, остается последнее средство, последний отчаянный шаг.
– Я буду просить о милости бога, который меня проклял.
Никиас фыркнул, но Деми на этот раз даже не удостоила его взглядом. Цирцея все в той же задумчивости смотрела на нее, и было трудно понять, прочесть ее мысли.
– Я не знаю подобных ритуалов. Но о том, что тебя волнует, попробую узнать у богов.
– А до тех пор, пока не поймешь, что с тобой не так, – подал голос Никиас, – пока ты не избавишься от… Что бы это ни было… Тебе нельзя касаться пифоса.
– Ни-икиас, – протянула Цирцея.
В ее голосе читался укор, но это было скорее игрой, кокетством, нежели искренним сопереживанием. Казалось, колдунья просто оттачивает свое схожее с актерским мастерство – умение примерять разные маски.