Дотянуться до моря
Шрифт:
Я взял ее за руку.
— Очень получилось… страшно?
— Да, приятного было мало, — закивала Дарья. — Хорошо, что я заранее не знала, каково это! Но ты знаешь, в тот короткий промежуток между тем, когда все уже произошло и моментом, когда я отключилась, было такое совершенно ни с чем не сравнимое чувство, что… Что вот кто-то во мне сейчас, и я уже не один человек, а нас двое, и все равно это я одна! Не раздвоение личности, а наоборот, слияние. Это что-то такое огромное, это такой гигантский мозговой, эмоциональный, психологический оргазм! Научусь кончать физически, интересно будет сравнить.
Я засмеялся, прямо-таки с удовольствием глядя на нее: девятнадцать лет, и такие самокопания, такой анализ собственных переживаний! А если не только свой внутренний мир девчонка способна препарировать, процеживать через китовый ус собственного сознания? Не такие ли способны и окружающую их действительность разлагать на кварки, добираясь
— Кстати, по секрету, — прикрыв рот ладонью, заговощицки прогнусавила Дарья. — Я тут, пока ты спал, со страху заморозкой набрызгалась, мне туда сейчас гвозди можно вбивать, ничего не почувствую. Так что если кавалер чего-то недополучил от дамы… Как говорится, готова к труду и обороне.
У меня от шутки по позвоночнику прополз мёрзкий холодок. Но Дарьины губы дрожали от сдерживаемого смеха, и мы оба прыснули. В ее взгляде, обращенном на меня, было пятьдесят процентов чистого позитива, капелька настороженности, а все остальное занимало нечто такое, что я в своей жизни всего несколько раз видел в глазах женщин, обращенных на меня. Отчего-то я смутился и убрал глаза.
— Хотите спросить — что же мы со всем этим теперь делать будем? — прочитала мои мысли Дарья.
Я снова быстро вскинул на нее глаза:
— Хочу.
— Лично у меня все просто, — передернула плечами она. — Я ж говорила, я с детства вас люблю. Постарше стала — сравнивала с вами клеящихся пацанов, и им сразу становилось «без мазы». Не то, чтобы я девственность для вас берегла — до Турции у меня и в мыслях не было, что у меня с вами что-то когда-то может быть. Но не с кем было этой проблемой заняться, потому что я планку в этом вопросе под вас задрала. А потом все так стремительно понеслось — отец, ваш раздрай с матерью, и вот я уже наедине с вами у вас на даче. Но вы меня об стенку, и я уже подумала, что все, облом, жизнь — не кино. Но тут звонит мать и говорит, что вам нужна моя помощь. Сама, короче, толкает под поезд. А что делать с этим теперь, я правда не знаю. Ты — мой первый мужчина, я за вами… за тобой на край света. Плевать, что ты старше, что ты бывший друг отца и матернин любовник. А что ты решишь, знаешь только ты. Тебе и решать.
М-да, кажется, я, что называется, «попал», и крупно. Девчонка умудрилась-таки взвалить на меня ношу ответственности и за историю моих отношений с ней и ее родителями, и за девственность эту ее дурацкую, за целый ком вопросов, от которых просто так не отмахнешься. И придется теперь эту ношу тянуть… Куда? Сколько? Как будто других проблем мне было мало!! М-да… Ну, ладно, чего уж сейчас себя ушами по щекам лупить… В любой ситуации можно найти положительную составляющую. При взгляде с другой стороны все выглядит не так уж плохо: я не в следственном изоляторе, а в весьма благоустроенных апартаментах в сопредельном государстве, куда расейским «левоохранителям» не дотянуться, в компании молодой девушки, только что расписавшейся в весьма серьезных ко мне чувствах. Как говорил Абдулла из «Белого солнца пустыни»: «Что еще нужно человеку, чтобы встретить старость!» Разве что — ответное чувство, которым можно было бы закрыть брешь, пробитую в душе событиями всех этих последних дней?
В холодильнике было шаром покати, и мы вместе выбрались на улицу на закупки еды и питья. Дома, пока замораживалось шампанское, Дарья быстро нарубила бутербродов, я помыл овощи. У меня от голода сводило скулы, Дарья тоже не ела со вчерашнего дня. Я бабахнул пробкой от шампанского, и мы, хохоча, подняли бокалы за праздник, который Дарья тут же окрестила «Defloration Day». Потом набросились на еду, потом допили шампанское и снова очутились в постели. Дарьина молодость, свежесть, темперамент действовали на меня, как молодящая вода, и я чувствовал себя не старше партнерши. В полном соответствии с постулатом старика Эйнштейна об относительности времени день пролетел с какой-то совершенно невероятной, нереальной скоростью.
Мы лежали во все более и более сгущавшейся вокруг нас темноте, молчали, я теребил ее сосок, уже не сознавая, что делаю, и что Дарьина плоть уже давно не откликается на мои прикосновения. Время ощутимо текло вокруг нас, по крайней мере я совершенно отчетливо ощущал его неумолимый поток, и мне казалось, что я чувствую, как его струи неуловимо колышут волоски у меня в паху. А может быть, это была просто конвекция от тепла Дарьиной руки, лежащей на моих чреслах?
— Арсений? — осторожно
позвала Дарья. — Можно тебя спросить?— Да, — ответил я, и мой голос для меня самого прозвучал как будто откуда-то из очень дальнего далека. — Конечно, да.
— А…, - начала было Дарья, осеклась, задумалась, и я заподозрил, что вопрос обещает быть непростым. — Обещаешь, что ответишь?
Я подумал, что попытка объяснить, что вот так подлавливать — это наивно просто таки по-детски, абсолютно точно была бы обречена на неудачу, и согласился:
— Обещаю.
— А-а…, - снова осторожно, как входя в холодную воду, протянула Дарья и, решившись, вдруг скороговоркой выпалила: — Тебе с матерью лучше было… — ну, ты понимаешь — или сейчас со мной?
Повисшая пауза совершенно точно отражала полнейшее мое непонимание, как ответить на этот вопрос.
— Тебе как отвечать? — попытался отшутиться я. — Просто, или честно и по существу?
— Конечно, честно, — очень серьезно отозвалась Дарья. — И по существу. Ты же не думаешь, что я задала этот вопрос так, для поддержания разговора?
Я повернул голову, попытался заглянуть ей в глаза, но для этого нужно было бы включить свет.
— Зачем тебе это? — спросил я.
— Я скажу, — тут же отреагировала Дарья, — хотя ты обещал ответить, а сейчас пытаешься увильнуть. Скажу, потому что вопрос, я понимаю, сложный и, возможно, моя мотивация тебе поможет. Так вот, максимально честно: меня это интересует потому, что я маму очень, очень люблю, но сейчас она мне не мать, а я ей не дочь. Мы — соперницы, как молодая и старая волчицы в стае, и молодой хочется знать, настолько ли она плоха в постели, чтобы эта составляющая не перевесила все остальное, и ее самец снова не оказался завтра со своей старой бывшей.
Она быстро приподнялась, повернулась, налегла мне на грудь своим нетяжелым телом. Ее неразличимые в темноте, совершенно черные сейчас глаза оказались в десяти сантиметрах от моих.
— Я не вынесла бы этого, — заканчивая мысль, тихо сказала она.
«Господи, ну зачем мне еще и эта гиря на душу? — подумал я, испытывая желание спрятаться от этого бездонного взгляда. — И без нее неподъемно!»
— И давно у тебя такие мысли? — уводя тему в сторону, спросил я. — О соперничестве с матерью?
— Всю жизнь, пожалуй, — задумавшись, ответила Дарья. — Ну, лет с одиннадцати-двенадцати — точно. Я помню, на даче, в бане, когда вместе парились, я смотрела на нее голую, но до какого-то момента не понимала, что вижу, себя с ней не сравнивала. А потом как-то щелкнуло, и я очень захотела иметь такие же ноги, жопу и сиськи. Сначала думала, что сейчас я маленькая, но вырасту, и у меня все это появится. Но время шло, ничего не вырастало, и годам к пятнадцати мои подозрения, что такой, как маманя, мне не быть никогда, превратились в уверенность. Это был девятый класс, мне тогда очень нравился один мальчик, но он смотрел только на кобыл, у которых все выпирало из выреза. Я возненавидела мать, у меня была страшная истерика, а когда она, успокаивая меня, объяснила, что генетически я пошла в отца, я стала ненавидеть их обоих. Тогда, я помню, я первый раз серьезно подумала, что жить незачем. Ну, дура, что поделаешь, но я это, к счастью, поняла, и осознание этого подтолкнуло меня к мысли, что стоит побороться. Я придумала себе имидж такой загадочной умняшки, которой красавчики пофиг, и которую могут зацепить только мальчики, енящие в женском поле не смазливую мордочку и сиськи, а ум и внутренний такой шарм с загадкой. Стала намеренно насмешливо отзываться о состоявшихся парочках: мол, да что эти дети могут? А сама по ночам тренировалась целоваться с подушкой, чтобы когда клюнет, не оказаться полной фуфёлой. Долго никто не клевал, потому, что, наверное, не могли разглядеть этот мой новый имидж сквозь неказистость. Но потом один мальчик из параллельного, немного прыщавый, но отличник, между прочим, начал как-то осторожно клеиться. Я его поводила на поводке немного, заинтриговала моим этим интересом к неординарным личностям, и он, чтобы доказать свою необычность, начал меня осаждать вовсю. Мне бы удовлетвориться победой, но вот уперлись мне его прыщи, я как представлю, что с ним целуюсь, так меня выворачивало прямо. В общем, отшила я его и стала ждать следующей поклевки, — только клев, видать, прошел. А у отличника за это время прыщей стало поменьше, и я попыталась снова с ним замутить, но моя врагиня блондинка Ирка Еровая, у которой уже тогда был третий размер, увела у меня его из-под носа. У меня снова настал период суицидальных раздумий, в результате которых я сделала два вывода. Во-первых: что поскольку привлечь достойного представителя противоположного пола я могу только своим внутренним миром, этот мир у меня должен быть соответствующим. А, во-вторых, что блондинка с сиськами для любого самого умного самца завсегда блюдо более лакомое, чем весь мой самый-рассамый внутренний мир. Вот я лежу тут сейчас с тобой, такая совершенно счастливая, и страшно боюсь, чтобы ситуация не повернула под этот второй мой вывод.