Дорога
Шрифт:
– А Родислав как же? Его же посадить могут за ложные показания.
– Могут, а как же, – охотно согласился Змей. – Но зато им не придется больше заботиться о семье соседа. И все вздохнут с облегчением.
– Ничего себе облегчение! – воскликнул Камень. – О соседях заботиться не надо, а Родислав будет сидеть. Получается, меняем шило на мыло.
– А ты как думал? Бесплатный сыр только в мышеловке, за все стальное надо платить Не хочешь заботиться – садись в тюрьму. И потом, может, Родислава еще и не посадили бы, все-таки он добровольно явится, покается, признается, и суд это учтет. Дадут условный срок.
– Но
– Это само собой. Ну ты странный какой-то, ей-крест! Конечно, будут неприятности, а куда ж без них-то!
– А ты говорил, что выходов навалом…
– Правильно, выходов навалом. Только разве я обещал тебе, что они будут приятными и легкими? Я тебе еще раз повторяю, если ты меня плохо слышишь: нет неразрешимых проблем, есть неприятные решения. Неприятные решения, усек? Вот я тебе перечисляю эти неприятные решения. А приятных тут нет и быть не может.
– Ладно, я понял. А еще какой выход ты видишь?
– Да самый простой: плюнуть на бабку с внучкой, да и дело с концом.
– Как это – плюнуть? – изумился Камень.
– Да очень просто! Не заботиться о них, не давать денег, не помогать, не пускать к себе в гости, пусть живут сами как хотят.
– А как же чувство вины?
– Ну что ж, оно никуда не денется, будет их грызть. Тоже неприятно, конечно, не спорю, но ведь реальный же выход. Да, с совестью нелады получаются, но я и не обещал легких путей. Есть еще один вариант: забить вообще на все, в том числе и на чувство вины. Сказать себе: сидит Гена – вот и пусть сидит, следствию виднее, раз посадили, значит, он и убил, а тот мужик на лестнице вовсе даже ни при чем. И ничем мы этой семье Ревенко не обязаны. Выход?
– Выход, – не мог не согласиться Камень. – Но какой-то уж больно корявый. Бессовестный какой-то.
– Ох, а можно подумать, будто то, что они сейчас вытворяют, очень совестливое! – зашипел Змей. – Ради спасения собственной карьеры позволить засадить человека за решетку и потом стыдливо опекать его семью, прикидываясь бескорыстными добросердечными соседями, – очень красиво. Да еще детей своих в это втянуть, навесить на них собственные проблемы. Держите меня семеро – какое благородство души! А вот я тебе еще один выход предложу: сказать обо всем детям. Так и так, дескать, если вы хотите, чтобы наш папа продолжал служить в МВД и получать большую зарплату, то вы должны иметь в виду, что ради этого мы допустили, что невинный человек сел за решетку, и теперь мы всей семьей будем искупать свою вину, иначе лишимся папы и его зарплаты. Чем не выход?
– Да ты с ума сошел! – возмущенно воскликнул Камень. – Как можно детям такое говорить? Это безнравственно.
– А я тебе нравственных выходов и не предлагал, я только говорил, что их много. Вот еще тебе для примера один выход: надо было с самого начала оказывать помощь анонимно. Посылать деньги по почте, пусть бы бабка с девочкой ни в чем себе не отказывали, но с семьей Романовых это никак не связывали, тогда и детям не пришлось бы втягиваться в эти отношения. А?
– А вот это грамотно, – одобрительно сказал Камень. – Так и надо было сделать. Что же они? Не догадались, что ли?
– Ну, во-первых, не догадались. Им и в голову не приходило, что все может так обернуться, и насчет собственных детей они в
тот момент не подумали, а потом уж поздно стало. А во-вторых, помощь же не только в деньгах заключается, но и в моральной поддержке, в душевной теплоте. Не зря же бабка Кемарская сказала, что Лариса в семье Романовых душой оттаивает. Это ведь правда. Она к Романовым тянется, ей у них хорошо. Какими деньгами это можно заменить?– Ты сам себе противоречишь! – рассердился Камень. – То говоришь, что это выход, а теперь доказываешь, что он неправильный.
– Ну и что? Я тебе правильных выходов не обещал. Я же предупредил, что выходов много, только они или неприятные, или безнравственные, или бессовестные, или неправильные. Неправильные и бессовестные нам не нужны, а вот неприятные вполне можно было бы принять. Я бы этих Романовых только больше уважать начал. О! – Змей поднял голову и прислушался. – Наш винтокрылый Интернет летит. Все, уползаю. Хотел с тобой еще один философский вопросец обжевать, да не успел. Ты мне потом напомни.
– Только ты далеко не уползай, – жалобно попросил Камень. – Я без тебя скучаю.
– Ничего не могу обещать, – донеслось издалека, – у меня дела, хочу смотаться кое-куда по личной надобности.
«Все куда-то улетают, уползают, уходят, – с горечью думал Камень, поджидая Ворона. – У всех какие-то личные дела. Личная жизнь. И только я тут лежу веками и тысячелетиями, постоянный в своей неподвижности и неподвижный в своем постоянстве. Никому не нужный. Одинокий. От всех зависимый. Грустно это».
– Спишь, что ли? – раздался откуда-то сверху гортанный голос Ворона.
– Думаю, – рассеянно ответил Камень.
– О чем? Небось опять о грустном? Кончай траур, сейчас я тебя так развлеку, уж так развлеку – все свои грустные мысли враз забудешь. Я такое видел!
– Что? – Камень встряхнулся и оживился. – Рассказывай скорее.
– А что мне за это будет? – начал торговаться Ворон.
– А что бы ты хотел?
– Дай слово, что не будешь придираться по мелочам.
– Что, вообще никогда? – недоверчиво уточнил Камень. – То есть ты хочешь выторговать себе свободу халтурить и чтобы я дал тебе слово никогда-никогда этого не замечать? Нет, так не пойдет.
– А как пойдет? – нахохлился Ворон.
– Ну… Мы можем договориться, что я не буду придираться в течение трех дней. Три дня тебя устроит?
– Пять, – выдвинул Ворон встречное требование.
– Хорошо, четыре, – предложил компромисс Камень. – На четырех сойдемся?
– Ладно, договорились. Четыре дня без единого замечания с твоей стороны. Смотри же, ты слово дал.
– Погоди, – спохватился Камень, заподозрив подвох, – мы не условились: четыре дня наших с тобой или четыре дня сериала?
– Наших с тобой. Что мне четыре дня сериала-то? За один раз слетать и все посмотреть. Это получится, что твое обещание только на один раз распространяется.
– Ну уж нет, – запротестовал Камень. – Ишь ты, хитрый какой! Ты за наших четыре дня восемь раз туда слетать сможешь, а посмотришь так вообще за два-три года. Получается, ты мне рассказ о трех годах, а я тебе ни одного вопроса задать не смогу? Ты кое-как посмотришь, ничего толком не выяснишь, принесешь мне какую-то вялую поверхностную информацию, а я должен буду молча это глотать? И не смогу тебе даже замечание сделать? Разбежался.