Домовые
Шрифт:
— Видение?! Знаю я это видение! Ща я его!
— Да уймись ты! — Степанида Прокопьевна повисла на муже.
— Ты меня не держи! Это он про право на секс толковал! Это он вас, дурных баб, воровками сделал!
— Да нет же, Таисья это! Она утром примчалась, как оглашенная, шерстка дыбом! И стоял, говорит, весь в сиянии, каждая волосинка — с искоркой! А тут и Неонила Игнатьевна стучится! Ясно же, что неспроста! Это ее предок в наш дом позвал, чтобы она ему невесту сыскала!
— Опять же тьфу, — проворчал Ферапонт Киприанович. — Лапу на отсечение, что без этого мудрилы не обошлось!
Однако вместо Лукьяна Пафнутьевича явился Евсей Карпович, но сразу не подошел, а встал в сторонке, наблюдая.
— Где ж ей еще быть? И еще в видении предок сказал: детей своих хочу по семьям раздать, а одно дитя непременно супруге оставлю, чтобы меня вспоминала. И пусть, говорит, в каждом доме предков чтят и лелеют!
— Мы вообще-то не настаиваем, — сказал Ириней Севастьянович. — Можем и весь приплод вам отдать, если в цене сладимся.
Очевидно, на Мичуринском проспекте еще не успели уверовать в предка.
— Ну, что Таисье брачные дела мерещатся — так оно неудивительно, бабе без мужика еще и не то на ум взбредет, — проворчал Ферапонт Киприанович. — А ты хорош! С кем в союз вступил?! С бабами! Дорассуждался!
Лукулл Аристархович попятился на него и налетел на Евсея Карповича.
— Потише ты, — и Евсей Карпович отодвинул его в сторонку.
— Ага! Вылез-таки из Паутины! — приветствовал Ферапонт Киприанович соседа. — Тут все вверх дном, а он в Паутине дурью мается! Новость знаешь?
— А в Паутине, между прочим, много полезного, — миролюбиво сообщил Евсей Карпович. — Я вот выяснил наконец, как наш Васька называется и какого он роду-племени.
— И как же?
— А зовется он… — Евсей Карпович выдержал паузу. — А зовется он — хомяк!
Домовые вообще большое значение придают звучанию слова. Поэтому они, кстати, и старинные имена предпочитают. Они полагают, что у имени «Терентий» или «Анфиса» не только благозвучие достойное, но и аромат имеется. Нюх у них острый — так что им виднее.
Слово «хомяк» Ферапонту Киприановичу страх как не понравилось. Было в нечто уничижительно-презрительное, да и со словом «дурак» созвучно.
— Стало быть, мой предок — хомяк? — уточнил он. — Ну, такой предок мне сто лет не нужен! Я уж как-нибудь вовсе без предка!..
Ириней Севастьянович фыркнул.
— Смеешься?! — вызверился на него Ферапонт Киприанович.
— Угомонись, сосед, — и Евсей Карпович этак незаметненько встал между ними. — Выбирать не приходится, должно быть, мы и впрямь от хомяков род ведем. Люди — от обезьяны, а чем она лучше? Ее вот труд человеком сделал, и нас, видно, тоже.
Но уверенности в голосе не было.
— А ты ничего не напутал Евсей Карпович? Не может наш предок хомяком быть! — воскликнула Степанида Прокопьевна. — Мы ему дары носим, он наши просьбы исполняет! Вон Матрена Даниловна просила, чтобы у мужа сон наладился, а то с боку на бок ворочался и невнятицу бормотал. Предок и позаботился! Да еще Таисья Федотовна ей наговор дала — спит теперь без задних лап!
Евсей Карпович только хмыкнул. Он сам не далее как позавчера вручил своей приятельнице снотворную таблетку,
которую выменял у Лукулла Аристарховича на карманный календарик с английскими словами. Но признаваться в этом никак не мог.— Пойду-ка взгляну, как там у них, — сказал Лукулл Аристарзович. — А то бабы-дуры непременно чьи-нибудь права нарушат.
И скрылся за углом, где была дырка, ведущая в ванную. Степанида Прокопьевна молча поспешила следом.
— И нам, что ли, сходить поглядеть? — спросил Ефим Патрикеевич.
— Была охота на хомяка таращиться!
Ферапонт Киприанович так решительно разжаловал Ваську из предков в банальные хомяки, что молодой домовой фыркнул.
— А, может, все не так плохо? — спросил Евсей Карпович. — Я в английском словаре посмотрю, может, по-английски оно благозвучнее будет? Чтобы и впрямь на предка похоже?
— Ты тоже детеныша возьмешь? — полюбопытствовал Ферапонт Киприанович. — Уж ты-то из него истинного домового вырастишь, у тебя-то он заговорит! Ты же грамотный!
— А тебе кто мешает?
— Долго они там что-то, — вдруг сказал Ириней Севастьянович. — Хозяева как-то говорили, что у хомяков это дело быстро делается. А мне же хомячиху еще на Мичуринский проспект вести. А она — балованная, без подкормки не пойдет.
— Насчет двадцати рублей ты с кем сговаривался, с Таисьей? — спросил Ферапонт Киприанович.
— Редкая сквалыга! — пожаловался гость. — Ей же бабы по рублику, по два на хомячиху собрали, а она еще себе что-то выгадать норовит. И помяните мое слово — хомячат она не просто так по семьям раздаст, а покупать заставит.
— Видение, стало быть?! — Ферапонт Киприанович стал наливаться злобой.
— Вот те и деревенская дурочка, — молвил Евсей Карпович. — На предке бизнес делает!
— Лопнуло мое терпение, — сообщил Ферапонт Киприанович. — Пойду разбираться!
И неожиданно быстро исчез.
— Доигралась Таисья, — без избыточного сочувствия сказал Евсей Карпович. — Ты-то хоть свое получить успел?
— Ахти мне! — опомнился гость.
— Пошли скорее, пока сосед там всех не переколотил!
И они черед полторы секунды уже были в ванной комнате Платовых, а оттуда проскользнули в Илюшину комнату.
Но то, что они увидели, взобравшись на стол, вообще не лезло ни в какие ворота.
Домовихи, окружив клетку, тыкали туда и фломастерами, и чайной ложкой, и какими-то прутьями, стараясь разнять мохнатую пару. А пара сбилась в ком, и только визг, который более смахивал на скрип, прямо-таки висел в воздухе, вызывая в ушах боль. Илья сквозь сон догадался заползти с головой под одеяло — и то, еще немного — и проснется.
Вдруг визг окончился, ком распался. Черно-рыжый зверь под угрозой прутьев со скрипом отошел в другой угол клетки. А второй, коричневый, так и остался лежать.
— Машка, Машка! — позвал Ириней Севастьянович. — Ням-ням, Машка! Не встает, дура. Орешка ни у кого не найднтся?
Струхнувшая Таисья Федотовна достала из своих запасов очищенный орех, и его пропихнули к самому носу хомячихи. Но она даже не открыла глаз.
— Ну, ты, баба, допрыгалась, — неодобрительно сказал Евсей Карпович. — Задавил наш Васька эту Машку. Нет больше Машки.