Дочь Солнца
Шрифт:
Видимо слова мои обидные Аланисс не по сердцу пришлись, и она как-то с размаху схватила меня за горло. Я почувствовала, как земля буквально уходит из-под ног и вот они уже болтаются над настилом палатки. А лицо ее мне ох как не понравилось. Я слышала, что мышцы лица могут сокращаться настолько, что можно поменять не только выражение, а так же форму. Но настолько! Из белокурой головы лепарги на меня смотрел Витор, и смотрелось это не очень. Подобное сочетание просто не вписывается в каноны красоты. Даже очень абстракционные. Даже Да Винчи посчитал бы это уродством. Красные глаза уставились на меня двумя злыми угольками, пальцы впились в горло, словно челюсти аллигатора. Слава Богам, я еще не знаю, как это — настоящие
Улыбочка, расплывшаяся на несимпатичном лице в обрамлении кудрей, напоминала один из рекламных блоков про то, как тетя Ася приехала. Никакой искренней радости, душевности, и радушия на гримасе я не увидела. От сдавливавших пальцев горло начало ныть, я боялась, что шея моя просто не выдержит и порвется, тело свалится под собственной тяжестью и зальет пол кровью. От переизбытка кислорода я тоже не страдала. Вот он был, а вот его и нет. Из-за этого легкие очень переживали и угрожали взорваться. В голове уже пролетели миллионы слов и мыслей, а Витор молчал. Тянет, тянет, чего он ждет?
— Если ты не убьешь эту старуху лепарги, — наконец-то он подал голос. — Она тебя задушит, будучи под моим полнейшим контролем. Это я тебе обещаю.
Псих! Я не собираюсь никого убивать!
Но глаза уже закатывались к потолку, а язык норовил вывалиться из горла. И я вспомнила, что кинжал висит за спиной, и при желании я могу его достать. Он ведь действительно меня задушит ее руками. Пара секунд и уже неважно стало, как отреагируют остальные, застань они меня с трупом на руках. Уже и не так заботила этическая сторона вопроса, просто хотелось дышать. А ведь это так просто, вынуть кинжал и прибить старушку. И не будет на мне никакой вины, как в известном прецеденте.
Я начала проваливаться к границе между осознанным и, соответственно, нет. Еще секунда и я задохнусь. Тут, понимая сей факт, хошь не хошь, а инстинкт самосохранения сработает. Кинжал как-то слишком легко оказался в руке. И не я как будто его достала, а сам вплыл в руку. Думая, не без помощи довольно ухмыляющегося Витора. Замахнуться или просто ударить казалось невозможным, сил уже не было, кинжал был непомерно тяжел.
— Ты даже за себя постоять не можешь, ничтожество! А лезешь в драку такого уровня!
Красные глаза вспыхнули последний раз, и Аланисс вернулась. Кудри опять обрамляли ее лицо. Рука пожилой женщины заметно дернулась и разжала пальцы. Я свалилась на пол, как мешок с камнями. Ничего непомнящая и ничего непонимающая лепарги осела рядом со мной и обняла меня, шепча что-то на своем мелодичном языке.
В палатку вбежали Ниал с Федькой и барон табора. По лицам видно было, что они рады увидеть нас относительно живыми и в сознании. Аланисс глянула на барона, и тот удалился, а за ним и Федька. Ниал, не пораженный проникновенным грозным взглядом, подошел ко мне и осмотрел горло. Уж и не знаю, что он там увидел помимо синяков, но это ему очень не понравилось. Аланисс поняла, что эльф удаляться не собирается, смирилась с этим.
— Вам не стоит долго задерживаться в пути, если на вас такой груз! — бурчала она напугано. — Чего по дорогам шляетесь?
Эльф молчал, зная, сто старуха права. Он слишком жалел меня, пытался облегчить ношу, но от этого было больше вреда, чем пользы.
— Он не хотел ее убивать, Если бы она ему мертвая нужна была, то никто бы ей не помог.
Аланисс подошла к одной из ярких занавесок, отдернула ее и достала небольшую баночку. Баночка напоминала тару из-под дешевого крема. Крем внутри напоминал неприглядную вязкую субстанцию, что мне нанесли на шею. Жжение началось мгновенно, я дернула руку, что бы стереть эту гадость, но Ниал удержал меня. Молчали оба врачевателя упорно, из чего я поняла, что дело не пахнет легким испугом. Следы от пальцев Витора теперь похолодели и, как трещины на льду, по горлу
пробежались нити боли. Было огромное желание схватиться за очаг страдания и вырвать его, но даже мысль об этом была невыносимо прожигающей.— Теперь не сможешь разговаривать. — Спокойно вынес вердикт Ниал.
При этом лицо его было всего лишь наполовину сочувствующим. Вторая же половина наглой морды улыбалась и была довольна. Ну, и как жить с таким Хранителем прикажете?
— Отнеси ее спать. И не беспокойте ее. — Аланисс похлопала меня по руке.
Палатку мне выделили самую шикарную по распоряжению главной женщины табора. Не знаю, кто там располагался до меня, надеюсь, он на меня не обиделся. Федька расположился у входа, напуганный, но решительно заявивший, что не оставит меня. А Ниал ушел. Но это меня не долго беспокоило. Почти сразу же, после того, как голова почувствовала под собой подушку, я уснула.
Проснулась утром оттого, что меня опять душат. Не приятно от этого просыпаться. Собралась уже кричать, но из горла показался только сип и вернулся обратно к связкам. А потом проснулась опять. Эльф пытался осторожно перебинтовать шею. Нашел время!
— Не ругайся! Ты спишь уже больше двенадцати часов. Что прикажешь делать, ждать, когда ты через сутки соизволишь глаза открыть?
Федька сидел рядом, подавая вымоченные в воде широкие листья какого-то растения. После пребывания в жидкости листья становились склизкими и неприятными. Я чувствовала это даже сквозь перевязь ткани.
Меня заставили лежать, запретив подниматься, даже присесть нельзя было. А когда нельзя, так хочется. Когда Ниал покинул палатку, я решила повторить попытку, но Федор мягко и настойчиво уложил меня обратно. Самое неприятное, я даже обругать его не могла за подобную преданность. Во-первых, я была благодарна ему за заботу. А во-вторых, я не могла произнести ни слова, как ни старалась. Теперь не то, что сип, хрип не поддавался мне и отказывался прозвучать. Замечательно! Сходила, называется к гадалке! Какой черт меня дернул?
Я не боялась остаться немой. Была уверена, что голос вернется. Но неудобно потерять одну из врожденных способностей, что мы принимаем, как должное. Тем не менее, я радовалась новой отсрочке. Аланисс настаивала на том, чтобы я соблюла постельный режим хотя бы еще два дня. Она так и не осталась со мной наедине ни разу. Я видела в ее глазах страх. Чего она боялась больше, меня или того, что случилось, я понять не могла.
Но, была в этом карантине и приятная сторона, мы часами с Федькой играли в карты. Игра называлась "кабачок", правила вроде не сложные, но думать приходилось. Удача переходила от одного к другому, дружеской ничьей у нас так и не было. Ниал в карты играть отказывался, аргументируя это тем, что мы не вылезем из долгов (мы играли на орехи). Я бурно махала руками, пытаясь осмеять столь опрометчивое высказывание. Самое смешное было в том, что к этому моменту я научилась контролировать мысли и их было труднее прочитать, помимо ярко-эмоциональных. И именно в этот момент, когда я не могла говорить, это умение мне нужно было менее всего. Приходилось объяснять все буквально на пальцах.
Продолжить путь пришлось на следующее утро, не смотря на все запреты Аланисс. Она зашла ко мне на минутку, попрощаться. Держалась она на расстоянии, боялась повторения, наверное. Что ж, я ее понимаю. Поэтому я тоже не стала кидаться ей на шею с криком: "Родненькая, не отпускай меня!"
— У тебя замечательный Хранитель, с тобой все будет хорошо. Но вот, без голосовых связок придется побегать неделю другую. — Почти шепотом, но добродушно вещала лепарги.
Как это без голосовых связок? Это еще что за новости? Меня такое не устраивает! А потом барабанных перепонок лишат, а потом легких, а потом чаво? Распродадут по органам? Вопрос в моих выпученных глазах сиял, как красно солнышко.