Дочь пирата
Шрифт:
— А где Секуху теперь? — спросил Уилсон и удивился тому, что слова эхом раскатились по пустому парку.
— Его убила андская проститутка во время оргии в президентском дворце около пятнадцати лет назад. Он занимался с ней чем-то совершенно непотребным. Впрочем, обе враждующие стороны воспринимают Секуху как своего рода святого мученика. Это является лишним доказательством того, что объективная реальность не имеет ничего общего с тем, во что люди веруют.
Выйдя из парка, пираты с эскортом повернули на широкую улицу, где когда-то росли финиковые пальмы и стояли в окружении розовых садов большие дома с верандами. Теперь пальмы зачахли, великолепные старинные дома обрушились, сады сгорели. Только в середине квартала, второго от парка, запущенный особняк подавал признаки жизни. Из разбитых
В углу находился увечный рояль, похожий на сидящую собаку. Зал был полон офицеров милиции, одни слонялись без дела, жевали каф и пили теджию, другие в отключке валялись на полу в лужах собственной мочи. Хор мужских голосов звучал то громче, то тише.
В конце зала на желтой бархатной кушетке сидел, развалясь, африканец — ни дать ни взять чудище Франкенштейна. Он был оголен до пояса, грудь покрывали пепельно-черные волосы. На аккуратной табличке над карманом кителя цвета хаки, который висел на стуле с ним рядом, можно было прочитать изящно выведенную черными чернилами надпись: «Полковник Бвултузу. Патриотический фронт бупу». Между коленей полковника стояла бутылка теджии объемом не меньше галлона. По бокам сидели голые чернокожие девочки лет десяти. Каждая девочка имела собственную бутылку теджии, которая казалась непомерно большой по сравнению с ручкой, ее держащей. Подойдя поближе, Уилсон понял, что ошибся. Это были не девочки, а молодые женщины ростом около четырех футов с вполне развитыми молочными железами, их соски напоминали Уилсону божьих коровок.
При виде капитана Пейджа полковник Бвултузу вскочил на ноги, не задев бутыли. Огромный африканец, пират наполеоновского роста и голые лилипутки напоминали цирковую труппу.
— Друг мой! — воскликнул полковник громовым голосом, распахнул объятия и обнажил в улыбке зубы, похожие на прямоугольные почтовые марки. — Вот уж не думал, что мы так скоро встретимся!
— Я вернулся раньше, чем ожидал, полковник, — осадил его Пейдж, слегка подаваясь назад от мощных дланей. — Кое-что произошло. У меня есть предложение, которое надо бы обсудить.
— Ты весь в делах, как обычно. — Бвултузу с шутливым сожалением покачал огромной головой. — Вынужден тебя огорчить. Мои солдаты еще не захватили в сельской местности столько врагов, чтобы заполнить трюм твоего корабля: летняя кампания длится всего две недели. Но мы собираемся пройтись по горным районам. Так что через три обещаю тебе много сильных мужчин. Предателей-анду, разумеется. Надеюсь, они проработают у тебя много месяцев, прежде чем подохнут.
— Сегодня меня интересует другое, — сказал пират.
— Тогда давай пить теджию и разговаривать. — Полковник снова улыбнулся и театральным жестом показал на женщин: — Какую хочешь?
— Женщины иво, да? — Пейдж мрачно ухмыльнулся.
Лилипутки вскинули на него печальные молящие глаза загнанных животных.
Полковник захлопал в ладоши и засмеялся:
— Мы сделаем из тебя хорошего бупу, капитан.
Пират нагнулся к ближайшей женщине и погладил ее по груди. Она содрогнулась и вдруг быстро укусила его острыми зубками за руку. Он отскочил и ударил ее по губам. Крикет глубоко вздохнула и уткнулась лбом в плечо Уилсона.
— Возьму-ка я эту, — решил пират. — Научу ее кое-чему.
— Должен предупредить тебя, друг мой, — сказал полковник. — Стоит тебе поиметь женщину иво, и ты станешь с нее ростом.
— Я, пожалуй, рискну.
— Прими мое восхищение — твой вкус безупречен. — Бвултузу отвесил элегантный поклон.
Пейдж потер укушенную руку:
— Мои люди, полковник…
— Конечно, конечно. — Бвултузу поклонился снова. — Штаб займется их благоустройством немедленно.
8
Уилсону и Крикет отвели большую комнату на третьем
этаже. На потертом ковре среди обугленных книг и обрывков бумаги стояло чересчур мягкое, но тем не менее прочное кресло. Двуспальную кровать покрывали грязные простыни. Старый комод с зеркалом хранил аккуратную стопку носков и пожелтевший от времени пакет чистых носовых платков. Над столом ярко горела голая лампочка. Разбитое окно было заложено мешками с песком.Пока Крикет раздевалась, Уилсон, засунув руки в карманы брюк, мерил шагами комнату и пинал мусор. Книги были на шведском и французском языках. Ему попались на глаза «Парижские тайны» Эжена Сю, «Воспитание чувств» Флобера и несколько томов с труднопроизносимыми названиями Пера Лагерквиста. Неожиданно он заметил фотографию высокого человека средних лет во фраке и с трехцветной лентой через плечо. Он стоял под ручку со стройной блондинкой в белом платье, раза в два моложе его. Парочка держала бокалы с шампанским. Уилсон наклонился, вынул фотографию из разбитой рамки и увидел дату: 3 февраля 1967 года.
— Вот тебе вариант истории, — сказал он. — Этот дом когда-то принадлежал французскому послу. Мы находимся в спальне хозяина. Судя по снимку, он женился на младшей дочери шведского посла, что так похоже на истинного француза.
Он повернулся, чтобы показать Крикет фотографию. Она, обнаженная, сидела по-турецки на кровати и специальными щипчиками обрабатывала ногти на пальцах ног. Лицо выражало нечто среднее между брезгливостью и презрением. Уилсон догадался, что она сейчас думает о своем отце и двух женщинах иво, оставшихся внизу. Сколько времени ей пришлось терпеть подобные извращения? Не зная, чем ее утешить, он просто стоял и смотрел на нее. В резком белом освещении, ожесточенная, она выглядела не слишком красивой. Потом его взгляд сосредоточился между ног Крикет, и в том участке коры головного мозга, который отвечает за секс, проскочила какая-то искорка. У Уилсона возникло неодолимое желание.
— Крикет, — мягко позвал он. Она сердито подняла глаза.
— Ты в порядке?
— Лучше не бывает! — отрезала она и продолжила стричь ногти. — Вообще-то мне сейчас хочется побыть одной. Почему бы тебе не прогуляться, не поискать ванную, например?
— Ты не хочешь поговорить о том, что тебя беспокоит?
— Нет.
Уилсон вышел в темный коридор и закрыл за собой дверь.
На втором этаже два милиционера, сидя на корточках, играли в кости, бросая их о поцарапанный плинтус. Стол слева от них был покрыт осколками вазы и кусочками штукатурки. С облупившегося потолка свисали голые электрические провода, похожие на змей. Милиционеры взглянули на приближающегося Уилсона. У одного изо рта торчали черные листья, по подбородку тек черный сок.
Уилсон остановился и обратился сразу к обоим:
— Я ищу ванную.
Жующий каф поморгал, не жующий потряс головой. Штурмовые винтовки, прислоненные к стене, казались такими же мирными предметами, как швабры.
— Цум кло, — сказал Уилсон. — Туалет, ватерклозет. — И жестами показал, что хочет в уборную по малой нужде.
— А! — изрек второй милиционер, быстро поднялся, взял Уилсона за руку и потянул по темному коридору. Сначала они повернули налево, потом направо и вошли в большую комнату с керамической ванной, биде и унитазом. Вонь здесь стояла совершенно невероятная. Унитаз был опрокинут. Милиционер, ловко лавируя между экскрементами, подвел Уилсона к застекленной створчатой двери, выходившей на балкон. Распахнув дверь, он подтолкнул Уилсона к перилам, показал вниз и сделал губами звук, имитирующий мочеиспускание.
— Ладно, — сказал Уилсон и расстегнул ширинку. Разбитые башни центральной части города проступали неровными силуэтами в моменты вспышек разрывов артиллерийских снарядов, летевших со стороны горы Мтунгу. Где-то рядом раздался истошный крик женщины, его оборвала автоматная очередь. Ощущая затылком тяжелое дыхание милиционера, Уилсон попробовал помочиться и не смог. Он стеснялся. Такое случалось с ним на автобусных остановках и в аэропортах. «Почему этот человек не уходит?» Уилсон попытался преодолеть смущение; прочистил горло, попереминался с ноги на ногу. Подумал о деревьях, с которых падают капли после дождя, о проточной воде, но ничего не помогло. Тогда он покашлял.