Дневник
Шрифт:
– Нет, – ответила я, улыбаясь, – настоящий советский батист.
– Не может быть, – настаивала она, разглядывая синюю ткань в белые горошинки. – У меня совсем такие же из испанского шелка…
Она потрогала мое платье, улыбнулась и быстро, не прощаясь, скользнула мимо, протягивая руку какому-то милому старичку.
– Настоящая женщина! – восторженно сказала Ксения, слышавшая разговор.
Анта добродушно съязвила:
– Вы гипнотизируете ее своим очарованием!..
Мне было очень радостно, что Ахматова меня узнала.
Со дня моей первой встречи с нею я вспоминала о ней, и много. Я думала о ней,
Но я ее не искала – как и прежде, как и всегда.
Гнедич как-то к Тотвенам принесла мне давно обещанную поэму Ахматовой. Я начала сразу читать вслух, пораженная и очарованная с первых же строк.
– Подождите… что же это! – иногда говорила я, прерывая чтение и проводя рукою по лбу.
Гнедич торжествовала, видя мою почти мучительную радость.
Татика, собиравшаяся куда-то уходить, села и стала слушать. Потом, когда все кончилось, сказала первая:
– Я, правда, ничего не поняла, но это так страшно, что я даже не могу уйти по делам. Мне надо отдохнуть.
Татика умеренно любит Пушкина и Апухтина, холодна к стихам вообще и твердо стоит на самой реальной из всех реальнейших в мире почв.
О поэме Ахматовой я много думала и немного говорила. С Гнедич и Антой мы искали расшифровок «зеркального письма». Об этом я напишу, пожалуй, особо.
Поэма ударила меня и разбудила. Это поэма гнева и проклятья. В ней нет ни смирения, ни прощения, ни тишины. Поэма кричит – и, действительно, страшно, как бы не вырвалась тема и не стукнула кулаком в окно… А какая тема – неизвестно. Или наоборот: каждому известна своя.
Мне, помнится, захотелось написать Ахматовой об ее поэме – о моей концепции, об отражении ее в моей жизни. Не написала, конечно, как и следовало ожидать. Сочинила письмо в уме, прочла его в уме, отправила его в уме. Все.
18 сентября, идя в Дом писателя на вечер Гнедич о современной английской поэзии, наслаждалась хорошей погодой и блеском чудесного предосеннего неба. Несмотря на близорукость, еще издали узнала силуэт Уинкотта, беседующего у входа в Дом с какой-то дамой. Решила пройти мимо, не поднимая глаз. С этим человеком отношения у меня как-то странно складываются – иногда можно подумать, что мы с ним играем в прятки, но хорошо знаем, где нужно искать друг друга.
Я, проходя к подъезду, знала, что Уинкотт и его дама смотрят на меня и молчат. Глаз я все-таки не подняла – и вдруг услышала:
– Почему вы не хотите меня узнавать?
По голосу я узнала Анну Ахматову.
Она была без шляпы, видимо, в хорошем настроении, выглядела хорошо и немного лукаво. Дружески пожав мне руку, шутливо переспросила:
– Так почему же вы не хотите меня узнавать? Я вас несколько раз видела на улице, а вы проходили мимо.
Я сказала что-то о своей близорукости и задала вопрос о ее здоровье. Она была больна, у нее плохое сердце – и я знала об этом. Потом я сказала что-то о поэме.
– Понравилось? – задала она привычный вопрос.
– Это не то слово, – возразила я. – Мне даже хотелось написать вам об этом.
– Так почему же не написали?
– Я ведь полька… я гордая! – пошутила я. – Впрочем, если хотите, напишу.
Подумав мгновенье, она
быстро положила руку на рукав моего пальто:– Нет, лучше не пишите, а просто приходите ко мне. Тогда и поговорим о поэме.
Я поблагодарила за приглашение и спросила, в какие часы ее можно видеть.
– Мне все равно. Я никогда не знаю, что я делаю и в какое время. Приходите в четверг.
Она сказала адрес: Фонтанка, 34, кв. 44.
– Вы опять живете в Фонтанном доме [898] ? – спросила я, записывая адрес на каком-то конверте.
– Да. А почему вы мне все-таки не написали?
– У вас такое большое окружение, Анна Андреевна… мне кажется, жизнь ваша отягощена людьми…
Она вдруг посмотрела в сторону и резко прервала меня:
– Вы ошибаетесь, вы очень ошибаетесь, – почти возмутилась она. – Я совсем одна. Город пустой для меня. В городе же никого нет…
898
Фонтанный дом – бывший Шереметевский дворец (наб. реки Фонтанки, 34, кв. 44). Ахматова жила там в 1918–1920 и 1926–1941 гг.
21 сентября был теплый и хороший день. Я ждала часа, чтобы уйти на Фонтанку, как не ждала уже давно. На рынках и в магазинах не было цветов, кроме вялых свернутых ноготков, очень скверных. А мне очень хотелось войти в дом к Ахматовой с цветами. Подумала: если бы это было до войны! Какую великолепную корзину я бы ей послала! Какие чудесные розы я заказала бы для нее – и с какой радостью мой заказ человек бы исполнил!
Видеть эту женщину мне всегда тревожно и радостно. Но радость моя какая-то причудливая, не совсем похожая на настоящую радость.
Все еще не было сумерек, когда я вошла на громадный шереметевский двор. Посередине были грядки с капустой. Через пустой вестибюль с почему-то растрогавшим меня трюмо я прошла в сад – и по тропинке направо попала к двери. Шумели деревья. Сушилось чье-то белье. Вид мне показался почти царскосельским.
Я остановилась и поискала тот самый клен, который назван ею «свидетелем всего на свете».
Но клена я не нашла.
Открыла двери мне она сама и сразу сказала:
– Я вас поджидала.
Была она в каком-то очень простеньком и бедном платье. Голова была повязана черным платочком. Это не была больше сверкающая королева из белого зала в Доме писателя. Это была Золушка Следующего дня – но такая, которая знает, что она царственнее всех цариц и что ей принадлежало и первое место, и первый принц во всем королевстве.
В длинной и узковатой комнате почти не было мебели. Стояли полусломанные стулья, старое кресло, в которое она усадила меня, маленькая железная кровать, покрытая чем-то темно-желтым, маленький столик, шкаф с отломанной створкой. Вначале я подумала, что Ахматова принимает меня не в своей комнате, что это не может быть, что она не может так жить [899] .
899
В конце августа 1944 г. Ахматова переехала от Рыбаковых, у которых остановилась после возвращения из Ташкента, в Фонтанный дом и поселилась в той же комнате, где жила до войны.