Чтение онлайн

Твоя дочь Табита спускается с верхнего этажа. Двенадцати лет от роду, и она прихватила лишь маленький чемоданчик и обувную коробку, стянутую резинками. В них явно нет никакой ее зимней одежды или сапог. Она упаковала лишь полдюжины сарафанов, джинсы и свой купальный костюм. Пару сандалий да теннисные туфли – те, что сейчас – на ней.

Твоя жена, она хватает ощетинившуюся модель античного корабля, паруса жесткие и пожелтевшие, такелаж тонкий, словно паутина, и говорит:

– Табби, ты знаешь, а ведь мы не вернемся.

Табита стоит в передней и пожимает плечами. Она говорит:

– Бабуся сказала, вернемся.

Бабуся – так она зовет Грейс Уилмот.

Свою бабушку, твою мать.

Твоя жена, твоя дочь и твоя мать.

Три женщины твоей жизни.

Запихивая в наволочку серебряную, установленной пробы, подставку для гренков, твоя жена вопит:

– Грейс!

В ответ – только рев пылесоса откуда-то из глубин огромного дома. Из зала, а может, с застекленной террасы.

Твоя жена тащит наволочку в столовую. Хватая хрустальное блюдо для складывания костей, твоя жена вопит:

– Грейс! Нам нужно поговорить! Сейчас же!

На внутренней стороне двери имя «Питер» маячит на той высоте, на какой и должно быть, если твоя жена все правильно помнит – чуть выше, чем могут дотянуться ее губы, когда она стоит на цыпочках в черной паре туфель на шпильках. Написанные там слова гласят: «Питер, восемнадцать лет».

Другие имена, Уэстон и Дороти и Элис, выцвели на двери. Заляпаны отпечатками пальцев, но не закрашены. Реликвии. Бессмертные. Наследство, от которого она вот-вот откажется.

Вращая ключ в замке шкафчика с полками, твоя жена откидывает голову и вопит:

– Грейс!

Табби говорит:

– Что не так?

– Этот чертов ключ, – говорит Мисти, – никуда не годится.

И Табби говорит:

– Дай я посмотрю.

Она говорит:

– Расслабься, мама. Это ключ, чтоб заводить дедулины часы.

И где-то там, внутри дома, рев пылесоса смолкает.

Снаружи, машина катит вдоль по улице, медленно и тихо, водитель склонился над баранкой. Темные очки сдвинуты на лоб, он вертит головой по сторонам, высматривая, где припарковаться. Написанные по трафарету на борту его машины, слова гласят: «Силбер Интернэшнл – Съезди За Границу Самого Себя».

Бумажные салфетки и пластмассовые чашки прилетают с пляжа вместе с низким рокотом и словом «ёб», положенным на танцевальный бит.

Рядом с парадной дверью стоит Грейс Уилмот, пахнущая лимонным маслом и воском для пола. Копна приглаженных седых волос немного не дотягивает до отметки ее роста в пятнадцать лет. Доказательство того, что она усыхает. Ты мог бы взять карандаш и сделать отметку над ее головой. Ты мог бы написать: «Грейс, семьдесят два года».

Твоя бедная, полная горечи жена смотрит на деревянный ящик в руках у Грейс. Блеклое дерево под пожелтевшим лаком, латунные уголки и шарниры потускнели почти до черноты; у ящика есть ножки, которые раскладываются, превращая его в мольберт.

Грейс протягивает ящик, крепко зажатый в ее посиневших, неуклюжих руках, и говорит:

– Тебе понадобятся эти штуки.

Она встряхивает ящик.

Окоченевшие кисточки, старые тюбики ссохшейся краски и обломки пастели громыхают внутри.

– Чтобы начать рисовать, – говорит Грейс. – Когда придет время.

И твоя жена, которой некогда закатывать истерику, она лишь говорит:

– Забудь об этом.

Питер Уилмот, твоя мать никому на хрен не нужна.

Грейс улыбается и широко распахивает глаза. Она вздымает ящик выше, говоря:

– Разве это не твоя мечта?

Ее брови подняты, ее мышца-корругатор напряжена, она говорит:

– Ты ведь всегда хотела рисовать, с самого детства?

Мечта любой девчонки из художественного

колледжа. Где тебе рассказывают о восковых карандашах, анатомии и морщинах.

Зачем Грейс Уилмот вообще прибирается, одному Богу ведомо. Что им сейчас нужно, так это складывать вещички. Все ценное в доме, твоем доме – столовое серебро установленной пробы, вилки и ложки громадные, как садовые инструменты. Над камином в столовой – портрет маслом Одного Мертвого Уилмота. В подвале – блистающий ядовитый музей окаменевших джемов и желе, древних домашних вин, груш, застывших в янтаре сиропа во времена расцвета колониального стиля. [6] Липкий осадок богатства и досуга.

Из всех забытых бесценных предметов вот что мы спасаем. Артефакты. Реплики памяти. Никчемные сувениры. То, что не продать с аукциона. Шрамы, оставленные счастьем.

Вместо того чтобы упаковать что-нибудь стоящее, Грейс принесла этот старый ящик с красками. В обувной коробке Табби – дешевая бижутерия, парадные драгоценности – брошки, кольца и ожерелья. Слой выпавших из гнезд стразов и искусственных жемчужин шуршит по дну коробки. Коробка полная острых заржавленных булавок и битого стекла. Табби стоит, опираясь на руку Грейс. За нею, вровень с ее макушкой, на двери написано «Табби, двенадцать лет», и флуоресцентным розовым фломастером обозначена дата, один из дней этого года.

Дешевая бижутерия, Таббина бижутерия, она принадлежала всем этим людям.

Грейс взяла с собой только свой дневник. Свой красный кожаный дневник да кое-какие легкие летние шмотки, по большей части – пастельных тонов свитера ручной вязки и плиссированные шелковые юбки. Дневник из треснувшей красной кожи, с маленьким медным замочком, чтобы не раскрывался. Надпись, тисненная золотом на обложке, гласит: «Дневник».

Грейс Уилмот, она постоянно донимает твою жену: заведи дневник.

Грейс говорит: «Начни рисовать опять».

Грейс говорит: «Ступай. Выметайся из дома и полежи еще в больничке».

Грейс говорит: «Улыбайся туристам».

Питер, твоя бедная, нахмуренная людоедка-жена глядит на твоих мать и дочь и говорит:

– В четыре. Вот когда мистер Делапорте придет за ключами.

Это не их дом, уже нет. Твоя жена, она говорит:

– Если к тому времени, когда длинная стрелка будет показывать двенадцать, а короткая – четыре, вы что-то не упакуете или не спрячете под замок, вы никогда этого больше не увидите.

Мисти Мэри, в ее рюмке осталась по крайней мере пара глоточков. И, видя рюмку вон там, на столе, она будто видит ответ. Будто видит счастье, покой и комфорт. Каким видела раньше остров Уэйтенси.

Стоя у парадной двери, Грейс улыбается и говорит:

– Никто из Уилмотов никогда не покидал этот дом навсегда.

Она говорит:

– И никто из тех, кто являлся сюда из внешнего мира, не оставался надолго.

Табби глядит на Грейс и говорит:

– Бабуся, quand est-ce qu’on revient? [7] И ее бабушка говорит: