Днепр
Шрифт:
Пленные жались друг к другу, тихо переговариваясь.
На землю пал предрассветный туман. Со степи потянуло ветром. Поблизости трижды прокричал петух.
Капитан Гроули сидел перед Марком Высокосом и смотрел себе под ноги, на грязный пол.
Сквозь окна в комнату пробивались робкие полосы близкого рассвета.
— Так вот, — говорил Марко, потягиваясь на шатком стуле, — ваши солдаты помогут выгрузить все снаряды и оружие, затем мы посадим вас всех в вагоны и отправим назад.
Комендант эшелона 209 нервно дергал свои тонкие усы, избегая
— Петлюра — бандит, и все его универсалы — ерунда, — спокойно ответил Марко. — Возвращайтесь к себе на родину. Вам здесь нечего делать.
— Нам надо в Херсон, — упрямо твердил офицер.
— Никак нельзя. Вас повезут в противоположную сторону.
— Там большевики? — забывшись, крикнул Гроули.
— Впереди — также, — с улыбкой ответил Марко и вышел из комнаты, оставив пленного взаперти.
За дверью слышались мерные шаги часового; в окно было видно, как выносили из вагонов ящики со снарядами и грузили их на подводы; с платформ снимали пушки и пулеметы. И больше всего поразило капитана, что его солдаты с довольными лицами помогали большевикам.
Под вечер, отправив на судах захваченное оружие, оставив при себе пятьдесят всадников, Марко приказал посадить солдат в вагоны.
— Ну, отец, — сказал он машинисту, — даем тебе груз…
Пожилой, седобородый машинист смерил теплым взглядом командира и ответил:
— Ну и здорово же обработали вы их, сынки!
Капитана Гроули заперли в вагон вместе с солдатами. Двери забили досками.
Марко махнул машинисту рукой. Паровоз весело засвистел и тронулся. Партизаны хохотали.
— По коням! — скомандовал Марко бойцам.
Через несколько минут небольшой конный отряд углубился в степь, оставляя за собой сизое облако пыли.
Справа, освещенный весенним солнцем, голубел Днепр.
XI
Март — месяц журчащих ручьев, первого робкого цветения.
Весна шла с юга. Она реяла над лиманом, и пьяный, соленый на вкус ветер ее не нравился грекам, немцам и французам.
Дымили на рейде трубы эскадры, Но Ланшона это не успокаивало. Тревога оставалась и все выразительнее отражалась в путаных приказах, объявлениях и постановлениях командования. Шифрованная телеграмма об эшелоне 209 оказалась ложной. Эшелон не прибыл ни в назначенный день, ни позднее. И вскоре выяснилось, что эшелон захватили большевики. Генерал Ланшон притих. Он не кричал, не кромсал обозленно длинные душистые папиросы, не называл идиотом Форестье. К нему вернулась рассудительность и наполнила его расчетливой, холодной жестокостью.
Из Одессы ни гонцов, ни известий. Точно сгинул в Черном море генерал д’Ансельм.
Опасность уничтожила преграду недоверия между представителями союзных государств. Каждое утро у генерала собирались полковник Форестье, Маврокопуло, майор Ловетт, Тареску и Вильям Притт.
Это был штаб командования и одновременно трибунал. В углу неизменно Сидел Микола Кашпур, прислушиваясь к разговорам, а иногда и сам отваживаясь вставить слово.
Он
давно почувствовал себя лишним, а свою миссию представителя директории — фальшивой и нелепой.Как и генерал, Кашпур знал, что Красная Армия громит петлюровские курени, а сам головной атаман обивает пороги генштаба Речи Посполитой, выпрашивая, как нищий, помощи против большевиков. Скоро на молодого Кашпура совсем перестали обращать внимание, а полковник Форестье прозрачно намекнул, что его присутствие на заседаниях штаба необязательно.
Микола вскипел и напомнил французу о соглашении, которое подписал Ланшон.
— Не говорите глупостей, — рассердился полковник. — Какая цена вашим соглашениям?. Блеф! Где ваше правительство, где ваша армия?
Представитель директории скрежетал зубами, в бессильной злобе сжимал кулаки и молчал. Полковник был прав.
Выброшенный из штаба союзных государств, Микола развернул кипучую деятельность. Добыв фальшивые документы на имя кооперативных работников, он снабдил ими Остапенка и Беленка и спровадил их из Херсона — восстанавливать связь с директорией.
Оставшись один, он быстро сблизился с американским майором Ловеттом и вскоре сделался его ближайшим помощником. Кашпура привлекала жестокость по отношению к мирным жителям, которую проявлял майор по самому незначительному поводу. Оба приятеля пришли к соглашению, что единственное спасение от восставшего народа — это расстрелы, виселицы, смерть. И когда штаб назначил майора комендантом Херсона, Кашпур по праву счел себя его заместителем, хотя приказ об этом появился гораздо позже.
Над морем нависло загадочное молчание. С суши приходили вести, одна тревожней другой.
Генерал Ланшон уведомил думу, что городская квартира его не удовлетворяет, и переселился на военный корабль.
Связь с городом поддерживалась по телефону и с помощью катера. Майор Ловетт по-своему расценил эту перемену:
— Французы все такие трусы… — и он выругал последними словами Паркера, бросившего его здесь на произвол судьбы.
Городская дума еще существовала, но она была похожа скорее на место, где можно спрятаться, чем на учреждение.
Поселившись на корабле, командующий немного успокоился и потребовал от своих коллег предложений по ликвидации красных частей. Мнения расходились. Отсутствие единства во взглядах волвовало Ланшона.
Британский консул Притт настаивал на высадке десанта и форсировании верхнего Днепра. Полковник Форестье советовал не торопиться. Капитан Маврокопуло был солидарен с ним. Ланшон решил выждать.
Тем временем, город жил своей, непонятной для оккупантов, жизнью.
Ежедневно на заборах и стенах домов появлялись листки большевистских прокламаций.
Если раньше казненных за революционную деятельность регистрировали в специальных списках, то теперь от этого пришлось отказаться: повешенных и расстрелянных считали десятками.
Генерал Ланшон, сидя у себя в каюте и кутая в плед ревматические ноги, в тысячный раз обдумывал способы выпутаться из этой истории.
Полковник Эрл Демпси молчал. На все депеши майора Ловетта — ни слова. Ловетт задумался: не пора ли выбираться отсюда?