Дмитрий Русский
Шрифт:
— Маша. А это — Борис.
Именно такими Митяй представлял индейцев: жёсткие чёрные волосы, прямой нос, красноватая, цвета жжёной глины, кожа. Слева от Бориса сидела девочка-кукла. Локоны, голубые глаза. И губы, будто прорисованные на светлом фарфоре. Она улыбнулась, и Митяй подумал: фея, эльф. Таких не бывает. Девочка протянула руку:
— Я — Лина.
Митяй обошёл стол, пожал руку и увидел, что Лина сидит в инвалидном кресле, и ноги прикрыты пледом.
С лестницы сбежал мальчик:
— А я Ваня. Привет!
На вид лет десять.
Последними знакомились близнецы. Они сказали вместе:
— Толя, Эля.
И одновременно скорчили одинаково уморительные рожи. Различить их невозможно. Даже длина волос и прически — один в один.
Митяй сел за стол, пил чай и молчал. В голове крутилось: «Директор сказал — уроды. Не просто же так. Ну ладно, Лина — инвалид, странный на вид Борис. Но на „семейку Адамс“ вовсе не похоже».
Георгий нарушил молчание:
— Ночью опять сломали снеговика. Уже в третий раз. Кому он мешает? И не лень через забор к нам лазить? Следы из-за дома идут, с той стороны, я посмотрел.
Снова полыхнули глаза Маши, но Митяй спокойно встретил её взгляд. Близнецы залопотали:
— Да ладно! Снега полно, мы снова построим. Подумаешь, проблема!
Георгий крутил стакан с чаем, как будто мёрзли руки.
— Не нравится мне это. Надо подежурить. А у меня опять ночная смена. Дмитрий, сможешь? Ты у нас теперь за старшего.
Митяй пожал плечами, что означало: ну, если надо… На Машу он уже не смотрел. Его внимание привлёк огромный попугай-ара, который, нахохлившись, неподвижно сидел в углу. Вдруг тот переступил с ноги на ногу, встрепенулся и издал звук, точно повторяющий звонок велосипеда. Динь-динь-трень…
Митяй увидел, как побелели пальцы у Вани. Казалось, еще чуть, и он раздавит кружку. Низко опустила голову Лина. Бронзовая кожа Бориса будто подёрнулась пеплом. И только близнецы по-прежнему весело переглядывались и громко грызли сухари.
Георгий повернулся к попугаю:
— Ёська, подлец ты этакий, иди давай, знакомься с Димой.
Попугай Иосиф не двинулся с места, но так приподнял крыло и опустил хохлатую голову, будто представлялся на приёме короля. Только что лапу не отставил в сторону.
Все дружно захохотали, и Митяю показалось, что ему привиделась прошлая минута. Иосиф, довольный произведённым эффектом, гордо удалился в коридор.
Завтрак закончился. Георгий подошел к Митяю:
— Проводить тебя до школы?
— Нет. Я сам.
Он знал, что сегодня будет драка. Как всегда. В первый день обычно давали кличку-погоняло. К слабакам она клеилась намертво. С Митяем — без особых фантазий: Клеймёный да Меченый. Один только раз припечатали нечто новое: Чернобыль. Но после драки он везде оставался Митяем. И больше никем.
Если бы он попал в простой детский дом, то кто-нибудь из проходивших мимо ребят, непременно бросил мимоходом:
— Ссышь?
А он бы ответил:
— Да пошёл ты…
Здесь так не скажет
никто. Они все — другие. И опять застучали молоточки:— Не то, не то, не то…
На стуле в комнате он увидел школьный рюкзак, который не заметил вчера. И опять пришлось подойти к окну, посмотреть, как выходят его новые «родственники». Сначала по пандусу Борис скатил кресло с Линой и направил его к калитке. Чуть погодя спрыгнули с крыльца близняшки и наперегонки помчались по улице. Ваня с Машей вышли вместе, о чем-то переговариваясь на ходу.
Ушли… Вот теперь спустился и он. «Отец» мыл посуду на кухне. Обернулся:
— Вообще-то мы по очереди дежурим, но сегодня у меня — ночная смена, на завод не тороплюсь. А мама наша — в больнице. В краевом центре. Обычный аппендицит, а здесь сделали неудачно, инфекцию занесли. Неделя уже…
Ты пошел? Ну, давай, удачи.
Митяю просто не повезло — девятый класс. Ещё бы полгода в детдоме, и пошел бы он в колледж. Это не детский сад, который продолжается в школе. В колледже всё по-другому.
Вот и улица кончилась. Здание школы самое обычное: дурацкие надписи на цоколе, попытки граффити, плакат над входом «Добро пожаловать в мир знаний». Да уж…
Маша утром сказала, что его класс — на третьем этаже. Он специально рассчитал, чтобы войти со звонком. Первый урок — история. Учитель — старичок типа «божий одуванчик», глянул на него:
— Дмитрий Русский? Новенький? Проходи.
Митяй, ни на кого не глядя, прошёл на свободное место в среднем ряду. Сзади услышал смешок:
— Ого! Вот это красавец!
И сразу понял: слово найдено. Но так его звать не будут. Обернулся и посмотрел долгим взглядом на лыбящуюся морду. Вот её он и разобьет сегодня. После уроков.
Но все случилось раньше. На перемене тот же пацан — длинный и какой-то дёрганый, как на шарнирах, подошёл к его столу, наклонился до того близко, что Митяй ощутил дурной запах изо рта:
— Ахтунг! Привет, дефективный. Давай, колись: откуда принесло в наши края? Из приюта?
Митяй даже не встал. Развернулся и ударил так, что Длинный упал, опрокинув пару стульев.
Тот поднялся, медленно отступил по проходу:
— Ну, смотри, Красавец. Боюсь, до дому своими ногами не дойдешь. После уроков, в парке.
На переменах все делали вид, что Митяй — пустое место. И старались изо всех сил показать, какие они крутые и дружные.
Митяй никогда не признался бы даже себе, что больше всего боится взглядов. В девяти из десяти он видел любопытство и отвращение. Багровое родимое пятно делило его лицо пополам. Спускалось со лба, захватывало правый глаз, часть переносицы и к подбородку сходило на нет.
С детства он знал: клейменый. К десяти годам прочитал справочники и энциклопедии, какие только можно достать в библиотеках детдомов. Кое-где подобные пятна называли «печатью дьявола», а старые повитухи на Руси считали, что если беременную сильно испугать, то у ребенка появится такое пятно.