Чтение онлайн

Свернув мятое летнее платье, Ханна положила его на записную книжку. Подруга пробыла у меня меньше часа, но гостиная уже принадлежала ей. Стопки одежды были аккуратно выложены, флаконы с шампунем, кондиционером и увлажнителем выставлены в ряд, сумки в углу наполовину спрятаны под стол с откидной столешницей, захламленной неоплаченными счетами и наспех сделанными эскизами. Сумки явно пытались стать незаметными. У них было намерение сделаться невидимыми, словно их не существовало на белом свете, но нельзя же не заметить чужие вещи в квартире площадью четыреста квадратных футов — один раз обвести взглядом, и вся обстановка как на ладони.

— Ладно, спокойной ночи, — сказала я. Мне вдруг ужасно захотелось погрузиться в мирное безразличие сна.

Подшивка малосимпатичных событий продолжала пополняться: безнадежные планы Ханны, папа, Кэрол, адские инопланетные кошечки и неопределенность моего собственного будущего. — Постараюсь не разбудить тебя утром. Стены здесь очень тонкие. Будильник я ставлю на полвосьмого, а в душ обычно иду часов в восемь. Ханна вытаращила глаза: — Последнее, о чем ты должна заботиться, — мой утренний сон. Я незваный гость и заслуживаю пренебрежения. Да и не можешь ты шуметь громче, чем улица. — Подойдя к окну, Ханна взглянула вниз, на Бликер-стрит. — Здесь всегда такой кошмар?

В принципе ответ был положительный, но я ограничилась туманным замечанием насчет плотности движения и времени дня. Даже будь здесь временами тише, это ничего не изменило бы. Единственное время суток, когда шум дороги не давал заснуть, — три часа ночи.

Я уже забралась в постель, когда Ханна тихо постучала и просунула голову в дверь:

— Последний вопрос, и я от тебя отвяжусь. У тебя занят завтрашний вечер? Можно сходить куда-нибудь развлечься.

Вечера понедельника — мое любимое время. Обычно я сижу дома, размораживаю что-нибудь на ужин и смотрю телевизор, хотя изредка у меня мелькает подозрение, что конец первого рабочего дня недели можно было бы проводить иначе. Завтра вечером на пороге нарисуется Ник, которому не терпится узнать, что произошло у нас с отцом в вестибюле спа-отеля, и примется вытягивать правду о моих чувствах и докапываться до настоящих причин моего нежелания просить денег. Ник не давит и не понукает, он просто ждет с видом глубокого понимания проблемы. С таким выражением лица его отец в конце восьмидесятых выступал посредником при заключении соглашений о контроле над вооружениями стран — участников Восточного блока.

— С удовольствием. За углом есть дешевый французский ресторан, там подают сказочные блинчики, — сказала я, откинувшись на подушку. Как все-таки приятно вытянуться на собственной кровати! — Я заканчиваю работу в семь. Приходи в ресторан к половине восьмого. Название и адрес завтра перед уходом оставлю на холодильнике.

Увиливать от разговора с Ником, конечно, было безответственно, но пока с меня достаточно попыток казаться солидной и зрелой. Мне казалось безразличным, в какую графу таблицы роста — дети или взрослые — меня запишут. Либо сегодняшний день станет огромным скачком вперед, либо гигантским шагом назад.

— Отлично! — просияла подруга. — До завтра, Лу.

Дверь за Ханной закрылась. Я слышала, как она открыла краны в ванной. Душ как раз за стенкой моей комнаты, и мне отлично слышно, как льется вода. Журчание успокаивает не хуже искусственного водопада или каскадного фонтанчика, и я закрыла глаза, собираясь спать. Уставшие мышцы ныли, выжатый мозг настоятельно просил отдыха, но сон не приходил. Мыслями я неизменно возвращалась к разговору с отцом: вот я репетирую разговор с ответственных взрослых позиций, пытаюсь говорить, но слова застывают на языке, и я выдавливаю: «Ничего не нужно, пап, пустяки». Исход был предрешен, но все равно я не могла понять, как же меня угораздило.

Вчера несколько мгновений все казалось простым и понятным. На несколько драгоценных секунд жизнь представилась контрольной, где известны все ответы. «Таллула, что же ты теперь будешь делать?» Бз-з-з: «Стану успешным дизайнером». — «Как ты этого добьешься?» Бз-з-з: «Без помощи отца. Кругом масса возможностей, только руку протяни». Не испытанное раньше ощущение уверенности бесшумно спланировало с вышины, как орел, и осенило сердце широкими крыльями, но это оказалась лишь причудливая игра света и тени: в действительности

перспективы мои были так же тусклы, как слабый мерцающий огонек свечи в окне соседнего дома.

Я попыталась отмахнуться от воспоминаний об утреннем происшествии и забыть нетерпеливый взгляд отца, но все равно видела его четко, словно папа сидел у кровати, — бегающие глаза, выдававшие опасения, что дочь собралась допекать его эмоциями и претензиями. Собрав все силы, я заставила себя думать о другом. Стала вспоминать маму, ее лицо, раскрасневшееся и улыбающееся, когда она подавала мяч — мы играли в софтбол — с основной базы. Середина дня, июльская предзакатная теплынь, воскресенье. Мама учит меня отбивать подачу. Мне десять лет, я неуклюжая, неудачи огорчают до слез, но мама не обращает внимания, подает мячи и корректирует мои движения, не сомневаясь, что это мне по силам. Никогда не забуду ощущение маминых рук на своих плечах и чистый, уверенный альт, когда она убеждала меня не сдаваться. Я так и заснула, слыша мамин голос.

Когда через четыре часа взревел будильник, я проигнорировала побудку. Приглушила звук до не слышимой для гостьи интенсивности, и раздражающий писк перестал казаться кувалдой, безжалостно бьющей по мозгам. Ставшие вполне деликатными децибелы едва вторгались в мое сознание.

Я выбралась из постели в десять, совершенно не беспокоясь о том, что опоздала на работу. Обычно я прихожу первая, включаю свет, варю кофе, прослушиваю сообщения на автоответчике — словом, усыпаю Марку путь лепестками роз. Мысль о боссе, брошенном на произвол судьбы, вызвала у меня улыбку. Он, наверное, и выключателя не найдет — просто не вспомнит, что свет включается из женского туалета за дверью. Значит, у Марка два варианта: сидеть в темноте или пойти в «Старбакс» в Астор-плейс.

Добравшись до душа, я несколько минут стояла под струями прохладной воды, заставляя себя проснуться. Мне случалось обходиться и меньшим количеством сна, но сейчас для вялости появились новые причины — безразличие пополам с летаргической бесчувственностью, пышно распустившиеся на почве неожиданно обнаруженного отсутствия пути к спасению. Моя жизнь — это эскизы мусорных ведер кисти Марка Медичи, нескончаемые цветные копии урны «Пикассо», заявки на приобретение, записки-памятки и звонки в курьерскую службу при полном отсутствии в шкафу невидимого реактивного самолета, способного унести подальше от офиса. Ни скрытых возможностей, ни тайны личности. Я вся здесь — Таллула Уэст, исполнитель ничего не значащих дел. Я не Икар, взобравшийся на стул, чтобы сменить перегоревшую лампочку.

Я вышла из ванной, завернувшись в халат с рисунком, изображавшим игривых голубых дельфинов, резвящихся в зеленых волнах. Халат был старый, поношенный. Манжеты обтрепались, кромка внизу отрывалась, петли для пояса висели на одной нитке, под мышкой зияла дырка шириной в три дюйма, которую я давно собиралась зашить. Словом, халатик дышал на ладан, но я не могла его выбросить: последний подарок мамы.

— Лу, — позвала Ханна, стоя над плитой с лопаткой в руках, — я не помню, что ты больше любишь — вафли или блины, поэтому напекла и того и другого.

На кухонном столе рядом со сковородой красовалась давно забытая вафельница. Ханна подняла крышку, извлекла вафлю в форме головы Микки-Мауса и добавила ее к стопке вафель на тарелке, заботливо поставленной в теплую духовку.

Я протянула руку за арабским мокко, и Ханна наставила на меня лопаточку:

— Ага, значит, опаздываем! Одевайся, я сварю кофе. Ты как любишь — черный и крепкий?

Именно такой кофе я предпочитаю всем прочим. Я вернулась в спальню с довольной улыбкой. Запах свежих блинчиков подействовал на меня как-то странно. Обычно одна мысль о еде с утра пораньше вызывала непроизвольный рвотный рефлекс, но сегодня я ощутила волчий голод. Очень захотелось присесть за стол и нормально позавтракать. Это окончательно скомкает рабочий график, но мне было безразлично, сколько Марк просидит в темноте.