Дикарка
Шрифт:
— Пожалуй… А куда ее пока?
— В амбар, там хороший засов. Отведешь ее туда, как очухается, а я пойду, посмотрю лошадей.
Он оделся и вышел. Татьяна прошла в дальний угол, чтото достала, опустилась на корточки, и в ноздри Марине ударил острый запах, похожий на нашатырь. Она пошевелилась, подняла голову.
— Очнулась? — спросила Татьяна заботливо, чуть ли не ласково. — Вот и хорошо! Сейчас отведем тебя спать, отдохнешь, поешь… Ничего страшного, бывает… Нука, поднимайся, я тебе платье принесла, оденешься, будешь красивая. Вот так, я тебе помогу встать, давайка!.. Ничего страшного, побаловали немного мужики, не убудет тебя. А завтра муж тебя отвезет к военным и попадешь
Поддерживая Марину, она надела на нее через голову мешковатое платье из той же грубой ткани, попрежнему приговаривая чтото успокаивающее. От этой равнодушной заботы — словно похлопывала по спине ценную рабочую скотину — Марину замутило, и она подумала с холодной злостью: ну что ж, завтра утром придется устроить им всем панихиду с переплясом, пока и в самом деле не продали черт знает куда…
Татьяна, заботливо ее поддерживая, сунула в руку сапожки, вывела из бани и повела через двор к строениям без окон, приговаривая ласково:
— Ничегоничего, пройдет. Мужики — кобели, что с них взять, подумаешь, позабавились немного…
Распахнула тяжелую дверь, подтолкнула Марину в спину, и та оказалась в небольшой, совершенно темной комнатке. Дверь захлопнулась, громко задвинули тяжелый засов. Татьяна громко сказала:
— Ложись и спи, утром покормлю…
В крохотное оконце под самым потолком виднелось черное небо с парочкой колючих звезд. Убедившись, что нож попрежнему в сапожке, как и деньги с паспортом, Марина, когда глаза привыкли к темноте, рассмотрела в углу кучу пустых мешков. Сделала из них нечто вроде постели и с удовольствием вытянулась, глядя на звезды. Стояла тишина, боль во всем теле уже почти не беспокоила, если расслабиться и лежать неподвижно.
— Романтика, блядь, экзотика, на хрен… — повторила она тихонько. — Ну ладно, завтра поговорим…
И холодно, профессионально стала прикидывать партитуру.
Глава третья
Кавалерия изза холмов
Проснувшись, определить время Марина, понятное дело, не смогла — часы остались у похитителей. Но на улице давно светлый день, дневной свет пробивался в узенькое окошко под самым потолком.
Гораздо важнее было другое — она вновь ощущала себя если не боевой машиной, то, по крайней мере, автономной боевой единицей, способной на многое. Открыв глаза, она, как в прежние времена, почти мгновенно ощутила себя собранной и похорошему злой, прекрасно сознававшей окружающую реальность и свое место в ней. Конечно, там и сям все еще побаливало, и чувствительно. Выражаясь казенным языком полицейского протокола, подвергшиеся интенсивной обработке участки понесли определенный ущерб. Но кровь ниоткуда не шла, повреждений вроде бы не заметно, а значит, оставались все шансы совершить задуманное. Проще говоря, устроить этим скотам персональный маленький Карфаген.
Обнаружив в углу глиняную емкость с чистой водой, Марина эту воду моментально выпила. Встала, прошлась по пахнущему свежей мукой помещению, проверяя тело. Что ж, в общем, сносно. Правда, при выполнении некоторых приемов ее наверняка резанет болью, но придется перетерпеть…
Она надела сапожки, устроила в правом поудобнее ножик. Прислушалась, приложив ухо к едва заметной щели меж сработанными на. совесть створками тяжеленной высокой двери.
Снаружи стояла тишина — даже собачьего лая не слышно.
Потом она явственно расслышала короткий, громкий крик, вовсе не гармонировавший с богатой, благополучной усадьбой. Насколько она разбиралась в таких вещах — а она в них прекрасно разбиралась —
казалось, что человеку вдруг безжалостно сделали очень больно, и он завопил, не в силах терпеть.Марина настороженно пожала плечами. Ну, гадать бессмысленно. Вполне может оказаться, что здешний сеньор изволит сейчас вершить суд и расправу над бесправными, как и полагается при классическом феодализме, подданными, и когото сейчас вытянули кнутом, если не вытворяют чтонибудь похуже…
И тут заскрипел засов — громко, отчетливо, ктото, не таясь, отодвигал его с хозяйской бесцеремонностью.
Хватило секунды, чтобы одним прыжком оказаться в дальнем углу. И еще одной, чтобы принять соответствующую позу, должный облик, способный моментально успокоить здешних обитателей. Тот, кто явно собирался войти, должен был увидеть не свирепую амазонку, готовую перегрызть глотки в бою за свою свободу, а нечто совершенно противоположное — растрепанную, насмерть перепутанную, раздавленную ночным унижением хрупкую девушку, съежившуюся в дальнем углу, обхватившую руками колени, прикрывшуюся мешками в настоящем ужасе…
А потом, очень быстро, они умрут — те, кто войдут. И тогда все начнется всерьез…
Однако Марину ждал сюрприз, и абсолютно неожиданный. Вместо одетых в подобие формы баронских дружинников в помещение, грамотно прикрывая друг друга, настороженно поводя по сторонам стволами армейских автоматов, ворвались двое в камуфляжных комбинезонах и обтянутых маскировочной сеткой касках. Физиономии под касками покрыты мастерски наложенными полосами и зигзагами, по всем правилам. Никаких знаков различия, ни единой эмблемы.
Ее увидели моментально — и опустили автоматы. Насколько она могла разглядеть, размалеванные физиономии лишились прежней, хорошо поставленной ярости, предназначенной для того, чтобы заранее морально подавлять возможного противника. Похоже, оба бойца моментально пожелали выглядеть мирно и дружелюбно, что плохо сочеталось со всевозможными средствами убийства, которыми они были увешаны.
Изза спин двоих выскочил третий, с тем же проворством одним прыжком оказался посередине помещения. Ребятки, без сомнения, хорошо выученные и нисколько не напоминающие деревенских недотеп из глухомани.
— Вас здесь держат? — спросил третий. Сделав недоумевающую физиономию, Марина ответила:
— Ну да… Кто вы?
— Успокойтесь, — сказал человек очень мягко. — Мы — армия. Батальон специального назначения «Золотой медведь». Вы свободны.
Какоето время она раздумывала: не разрыдаться ли, как и положено хрупкой горожанке, после плена и унижений угодившей в благородные руки спасителей, нагрянувших, словно пресловутая кавалерия изза холмов? Однако решила, что истерики и благодарные вопли совершенно излишни. Гораздо лучше играть заторможенность, оцепенелую депрессию. Экономить силы…
Говоривший с ней подошел поближе, аккуратно, вполне деликатно помог встать, спросил заботливо:
— Как вы себя чувствуете?
— Скверно, — сказала она, уже не особенно играя.
— Вас изнасиловали? — Не то слово…
Он обернулся к выходу, громко распорядился. И оба автоматчика моментально улетучились, а на смену им явился субъект точно такого же внешнего вида, так же размалеванный, но вместо автомата он нес зеленую парусиновую сумку, да и физиономия, насколько удалось рассмотреть под боевой раскраской, казалась чуточку одухотвореннее, чем лица обычных вояк. Но — самую чуточку, во всем остальном, сразу видно, это был такой же спецназовец, только обремененный вдобавок еще и врачебной профессией. Он на ходу, ловко и привычно, вскрыл стерильный пакет, натянул резиновые перчатки, извлек блестящий футляр.