Девятый Замок
Шрифт:
А потом молча указала на дрожащую Леду.
— Митрун, что ты… — в ужасе пролепетала Леда.
В воздухе загудело. Из ульев вылетали пчёлы. Чёрный рой мгновенно окружил Леду, бежать было некуда.
Потом пчёлы напали.
Леда упала на колени, начала кататься по траве. Чёрные точки гневно жужжали, кружили, жалили. Леда молчала, сколько могла, потом заорала, зовя на помощь. Но никто не слышал.
Митрун подняла руку — и рой отступил.
Леда лежала на земле и еле слышно стонала. Пчёлы висели над ней смертоносной тучей.
— Скажи-ка, Леда дочь Кари, — ласково сказала Митрун, — разве я и
Эрвальда колотила дрожь. Он не мог поверить. Митрун, дочь Лаунда Лысого, — колдунья! Да какая! С черными пчелами, говорят, не мог справиться сам Ругин!..
И, кажется, она сама не поняла, что сотворила.
Страшно связывать себя с такой женщиной…
Когда Митрун исчезла, Фундин и Эрвальд вышли помочь Леде.
Пчёлы ложились спать…
…— Хейда? Можно тебя на пару слов?
Когда Хейда подошла, Митрун незаметно протянула ей сверток.
— В другой раз не оставляй свой поясок где попало, — шепнула дочь Лаунда. — Из-за этого чуть не случилось беды. И… знаешь…
Ещё немного — и она попросила бы прощения. Но — нет, обошлось. Она никогда не просила прощения, эта ледяная королевна с тёплым сердцем.
— Спасибо, Митрун, — сказала Хейда и залилась краской.
— Поверь, совсем не за что…
— Хо-хо, — сказал я на этот рассказ, — и ты подумал, что Митрун — ведьма? Я тебе на это скажу, что моя бабушка Рекья, мать моей матери, умела говорить с птицами и белками: те помогали ей по хозяйству. И никто не говорил, что, мол, она ведьма. Но всё равно, спасибо, что рассказал. Коль она предложит мне прогуляться на пасеку Фундина, я, верно, откажусь.
— Зря ты смеёшься, — бросил Эрвальд. — Ну да ладно, я тебя предупредил.
И откланялся.
А я сидел и думал, что Эрвальду повезло, что он не победил меня на хольмганге. И ещё стало больно за мою Митрун… Пока я тут сидел и думал о разной ерунде, она травила себя медово-сладким ядом ненависти. Я этого даже не заметил. И только тут осознал, насколько мы иногда бываем далеки друг от друга. А без неё я сошёл бы с ума.
Впрочем, будет лучше, если всё останется как есть. Эрвальд ничего мне не говорил. Отдыхай, моя Митрун.
Но — тролль его дери! — с кем же мне тогда посоветоваться?..
…Я шёл по берегу реки, и люди оглядывались на меня. Наверное, что-то во взгляде пугало их. Я же шёл, не видя ничего, ровно пьяный. Вот закончились усадьбы и малые дворы. Вот показались угловые башни борга. Вот уже видна раскидистая крона Старого Балина. Он помахал веткой, приветствуя меня. Он ждал.
Я поклонился. Потом раздался плеск. Я настороженно обошёл древо. И обомлел, когда из-за высокого корня раздался знакомый голос:
— Привет тебе, Снорри сын Турлога. Я ожидал тебя.
9
Унтах кан Орвен,
сын народа Свартальве, чародей и убийца, сидел под дубом и удил рыбу. Похоже, дела у него шли так себе.— Ожидал? Меня? Странно, — я зашёл под тень, но остановился поодаль от колдуна-рыболова.
— Странно? — усмехнулся Унтах. — Отчего же? Напротив, вполне ожидаемо. Не надо скромничать — я, мол, пивовар, человек маленький… Поверь, маленький человек не осмелился бы одним из первых поставить серебро на кон в нашем поединке, не думал бы о величии гибели мира, не вспомнил бы друзей прежде себя, не пожелал бы мне возмездия за убийства… И не остался бы собой, заглянув мне в душу.
…Свеча, быстрый бег пера в тонких пальцах, тени в серых глазах, и — одинокая слезинка, равная жемчужине…
Остался ли я собой?
Не уверен…
— Я, наверное, многих перепугал, там, в корчме, — говорил меж тем Унтах, — но должен сказать, что вообще-то я не такой. Я, знаешь ли, человек добрый. Никто иной не отправился бы сюда.
— Ого. Могу себе представить ваших злых людей.
— О, не надо, — засмеялся Унтах, — сойдёшь с ума, достойный пивовар.
— А ты подозрительно много обо мне знаешь! Кажется, я не говорил тебе своего имени! Да и ремесло моё не написано у меня на лбу.
— У того, кто живёт во тьме, невероятно чуткие уши.
Я пожал плечами и присел рядом с ним. Мы пожали руки.
— Ведомо мне, — сказал тогда Унтах, — что в твоей голове ворошится рой вопросов, и ты полагаешь, что у меня есть на них ответы.
— Если не на все, то хоть на некоторые.
— Прекрасно…
Он поднял с травы желудь, повертел в руках, полюбовался и сунул в карман лиловой рубахи. Откинул голову и закрыл глаза.
— Прекрасно, — повторил он. — Ты живешь на прекрасной земле, Снорри. Продай-ка мне свою усадьбу!
Он проверял меня. Этот проклятый чужак проверял меня. Что же, мне нечего скрывать от тебя, убийца из дальних стран! Суёшь руки в огонь?
Не жалуйся потом, что печёт!
— Поверь, Унтах кан Орвен, у тебя нет столько денег. Я никогда и никому не продам своей земли. Тут я родился, тут сказал первое слово, тут баюкала меня мать… Есть у тебя мать, а, чужеземец? О, вижу, — есть. Хорошо. Продай мне свою мать, а? Тут, в Грененхофе, жили мои предки, жили тут сотни лет, отец мой, дед мой, прадед мой. Пировали за длинными столами, ссорились и мирились, любили, ненавидели, совещались, пели древние песни… И вот, представь, Унтах, я умру и приду к пращурам, и они спросят меня: что ты сделал с нашей землёй? Что я им скажу? Там лежат их кости. Продай мне кости своих предков! Я не могу продать тебе Грененхоф. Это мой одаль. Это ближе, чем рука или нога. Нет, не продам. Легче мне вырвать сердце из груди. Понимаешь?
Он расхохотался.
— Клянусь честью, достойные слова! — говорил он, катаясь от смеха, а я не знал, гневаться ли на него или смеяться вместе с ним.
А потом он покачал головой и молвил:
— Я у многих норингов спрашивал, не продадут ли усадьбу. Знаешь ли, у каждого нашлась цена. Даже у тех, кто возводит свой род к самому Нори Большому Башмаку. И только ты — только ты готов был убить меня за один лишь этот вопрос! Ты видишь, сколь прекрасна эта земля?
Я недоверчиво оглянулся. Если в этом крылся какой-то намек — я его не понял.