Чтение онлайн

Но это оказалось лишь началом.

Мир людей выстоял под ударами стихий, откупился большой жертвой, платой, которую принимают от всех. Из руин тянулись города. Вверх, вниз, во все стороны. Люди хотели жить. А земля не могла их нести.

Тот, кого звали Всеотцом, обратился к Лишайной Ведьме:

— Что ты скажешь на это? Какое грядущее ждет этот мир, мудрая Вёльва?

— Никакое не ждет, ибо

Братья начнут Биться друг с другом, Родичи близкие В распрях погибнут. Тягостно в мире, Великий позор, Век мечей и секир, Треснут щиты, Век бурь и волков До

гибели мира; Щадить человек Человека не станет.

Да, так и случилось, и этого более всего боялся Корд'аэн. Люди не научатся уважать друг друга и себя самих. Подлость возобладает над честью, а Борин сын Торина будет забыт. Ведь Корд'аэн и сам взял власть с богатого стола, поступившись гордостью. И он вспомнил это, и перестал стенать и плакать, ибо понял, что падение чести — не причина, но лишь признак грозного Часа Рагнарёк.

Вспомнил и Дэор, как отрубил пальцы скальду Эрвинду, и другие недостойные дела, но, конечно, не раскаялся и не устыдился.

Вспомнил Асклинг, как хотел он задушить мастера Тидрека, и пожалел о том.

И Снорри вспомнил, как зло шутил над Митрун, и оставил отца без поддержки, когда была нужда, и убийство в горах, но ведал в сердце своем, что заплатил за всё это и за большее.

А Вёльва, Лишайная Ведьма, пела дальше, отвечая на вопросы Отца Богов:

Дрожит Играссиль, Ясень высокий, Гудит древний ствол, Тролль вырывается. Вот прилетает Чёрный Дракон, Сверкающий змей С Тёмных Вершин, Нидхёгг несет, Над полем летя, Под крыльями трупы — Довольно ль вам этого?

Да, Глумхарр в облике черного дракона несся над полем, дышал черным пламенем, от которого рассыпались пеплом люди и города. Затем он вцепился зубами в корни Великого Древа, брызжа ядом, и Древо оглушительно рухнуло. И упал Старый Балин, поверженный ветром, Пожирателем Трупов, и громко вскрикнул Снорри. И расплавился престол Матери.

Тогда Великая Мать пошла босиком по пеплу и руинам, и громко плакала и стенала, но никто не утешал её, и слёзы не возвратили никого к жизни. Ведьма пошла ей навстречу. Они взялись за руки и так стояли, и смотрели друг другу в глаза. Но глаза Ведьмы были слепы, и прозревали больше, чем можно было прочитать в белесой пустоши. И тогда Мать склонилась перед ней, и они стали одним целым. И тогда Снорри Турлогсон забыл лицо и голос своей матери. Черная властная колдунья, королева-чародейка, ставшая чем-то третьим, она горько рассмеялась и продолжила заклинание:

Ёрмунгард гневно Поворотился, Змей бьёт о волны, Клекочет орёл, Павших терзает, Нагльфар плывёт. С востока в ладье Муспелля люди Плывут по волнам, А Логи правит. Едут с Волком Сыны великанов. Грим едет с юга С губящим ветви, Солнце блестит На мечах богов. Что же с асами, Что же с альвами? Гудит Ётунхейм, Асы на тинге, Дверги стенают Пред каменным входом В скалах родных — Довольно ль вам этого?

— Довольно, довольно! — кричал Корд'аэн, но его перекрикивал Отец Богов:

— Нет, не довольно! Давай ещё!

Асклинг же, сын Сульда, видел, как дверги мечутся в падающих горах, спасаются из чёрных провалов, падают в пропасти, сгорают в огне глубин. Как плачут запертые в каменных ловушках перед закрытыми вратами. Как молят богов и предков. И нет там ни Тидрека, ни Гельмира-мастера, и никого из тех, кого он знал. Ибо они все умерли раньше.

Тогда Асклинг поднял с земли обожжённый турий рог, и затрубил в него, и то была поминальная песня по всем, кто был ему дорог. И он

был словно сам Хёймдалль, вестник гибели мира. Но Хранитель Лоддир в облике огненного великана напал на него, по слову пророчества, и оба они рухнули. Хранительница Хьёлле в облике Ёрмунгарда, Змея Мира, открыла пасть, чтобы поглотить их, но Снорри сын Турлога ударил её секирой. Раздался гром, змей зарычал и укусил Снорри, и умер. Снорри же сделал ещё девять шагов, и тоже свалился замертво, ибо не ведал никто противоядия от отравы забвения. Хранительница Герна в обличье волчицы с железной шерстью разинула пасть от земли до неба, и поглотила Отца Богов, но тут на неё бросился белый олень, и вонзил ей в рот золотые рога, и убил её.

Тут поднялся Дэор, взял лук-радугу и сказал:

Что любовь и гордость, Скальду лишь утеха. Конунг тоже может Вису молвить складно. Надо бы короной Мне теперь разжиться, И твои рога мне Пригодятся скоро

И выстрелил в оленя. Горы извергли огонь, реки потекли вспять, и высохли все моря, оставив людей без воды. Андара, Мать Рек, повернула своё течение, и унесла воды в горы, и русло её пересохло. Дэор наложил вторую стрелу, и она впилась в лоб оленя, точно меж рогов. Огонь охватил землю, на Севере закипел лёд. Сам северный ветер стал пламенем, и в нём сгорели все боги и все народы. И только Логи, безумный дух огня, скакал кругом на рыжем козле, и страшно хохотал. А Дэор, желавший огненной короны, подбежал к оленю и вонзил ему нож в самое сердце. Звёзды упали с неба, утонуло солнце, потухла луна, и на земле остался один только холодный прах…

Но и это не было пределом.

Вёльва пела последние слова этого мира:

Рушатся горы, Мрут великаны, В Хель идут люди, Расколото небо, Солнце померкло, Земля тонет в море, Срываются звёзды, Пламя бушует Питателя жизни, Жар нестерпимый До неба доходит.

Но не было жара. Осталась только бездна, в которой проплывали обломки мира. Дэор шагал по руинам, по останкам того, что не склеить, не возродить, и улыбался. Навстречу ему скакала Дикая Охота. Поравнявшись с охотником, Король слез с коня и набросил Дэору на плечи свой плащ. И не стало ни Дэора, ни Короля Дикой Охоты — просто высокий мертвец в роскошном синем плаще скалился во тьме. Он крикнул, подзывая свою охотничью птицу. Но откликнулся не белый кречет. Из бездны вылетел коршун, который держал в клюве кольцо. Коршун превратился в того, кого Корд'аэн звал Дейрах сын Кеараха. Дейрах протянул перстень коронованному мертвецу:

— Ты повелел своему ворону выбросить его, когда был богом павших. Держи теперь.

Ничего не сказал безымянный владыка нежити. А Глумхарр нахмурился:

— О, я знаю это кольцо! Маленькая девочка пришла с ним когда-то в Девятый Замок…

— Крепка твоя память, старик! — Кромахи неторопливо шагал навстречу, поигрывая тростью. — Вот только никто не запомнит этого, кроме тебя. Видишь? Боги обрели наконец свои тени, а солнце не взошло.

— Гляжу, ты рад, — проворчал Хранитель.

— А ты опечален? — усмехнулся Кромахи. — Тогда сядь рядом с друидом, и плачь, и скорби, и размазывай сопли, о великий дракон, разрушитель Альвинагарда.

— Не смей так говорить со мной, Кромахи Голова Ворона! — зарычал Глумхарр, и Кромахи отпрянул. Ибо в голосе Хранителя звучали последние песни мира, а глаза его горели тем огнём, которому ведома и жестокая мудрость, и гордость сострадания, уважения к поверженному врагу. — Я падалью не питаюсь. Где твоя честь? Где твоя гордость? Летать над мёртвым миром, таково твое счастье?..

— Что с ним говорить, — Корд'аэн поднялся, подобрал посох, отряхнул пыль и пепел. — Тут теперь только мертвецы. Пусть жрёт. Скажи мне вот что… Мы прошли испытание?

Глумхарр ничего не сказал. А тот, кто был Дэором, протянул друиду кольцо из бездны.

— Вот оно, огненное солнце, — сказал он и рассыпался в чёрный пепел.

Тогда Корд'аэн накрыл кольцо ладонями, дохнул на него, и поджёг. И покатил его по земле. Колечко летело сквозь тьму и холод, разгораясь, превращаясь в солнце. И открыли глаза спутники Корд'аэна, Асклинг и Снорри.