Чтение онлайн

— Ненадолго. Ранний дождь до обеда.

Он снял с тагана мокрый от росы котелок, выплеснул из него остатки вчерашнего чая и отправился за водой. Дождик стал накрапывать. Черные пятна от первых капель появились на серой дороге, на тупоносых запыленных Северьяновых ичигах. В сетке дождя тонули дальние сопки, меняя свой синий веселый цвет на цвет арестантской дерюги. У ключей было тихо и холодно, пахло моховником, хвойной гнилью. На самой высокой лиственнице сидел старый ворон. Он пошевелился, равнодушно оглядел человека и обронил перо. Замшелый в прозелени приступок над горловиной ключа захлюпал, едва Северьян

ступил на него. Он пристроился поудобнее на корточки и стал умываться. Только две пригоршни успел он плеснуть на заспанное лицо, как руки нестерпимо заныли, словно взял он ими на крещенском морозе обух топора. Он не удержался, крякнул:

— Ух и вода!..

Подолом рубахи досуха вытер лицо, повернулся к востоку и трижды размашисто перекрестился. Набрав воды в котел, зашаркал подошвами по сырой дороге, одолевая пригорок. От зимовья тянуло дымком, доносился невнятный говор. Навстречу бежали, названивая котлами, ребятишки Герасима Косых. У огнища одетый в дождевик Роман рубил дрова.

— Куда тебя черти подняли? — рассмеялся Северьян, любуясь, как ловко сын перерубал сучья с одного удара. — Спал бы да спал. Вишь, как погода закуролесила. До обеда на пашню и носа не сунешь.

— Я думал, что ясно… Чай-то где варить — здесь али в зимовье?

— Вари здесь. До большого дождя успеешь. А я пойду у Ганьки обутки починю.

В зимовье еще не рассеялась темнота. По слезящимся стеклам окошек сонно ползали пауты — верная примета большого ненастья. У распахнутой настежь двери сидел, зевая, Иннокентий. Он будил своего работника Спирьку, белобрысого десятилетка из крестьянской деревни Мостовки. С неуловимой издевкой начал он ласково и протяжно:

— Спиря… Вставай, милок, вставай, голубь…

Измучившийся за день на непосильной работе, парнишка даже не шевелился.

— Зачем его будишь? Пусть поспит, — вступился за Спирьку Семен Забережный.

— Быков, паря, надо заворотить, а то они скоро в хлеб зайдут, — пояснил Иннокентий и снова повернулся к Спирьке. Ласковый тенорок его стал заметно гуще, строже: — Спирча, вставать пора…

В ответ Спирька повернулся с правого бока на левый да натянул повыше тулуп. Терпение Иннокентия пришло к концу.

— Эй, Спиридон Кузьмич! Да ты оглох, что ли! — не сказал, а прорычал он.

Парнишка заворочался, почесал накусанную блохами спину и опять пустил переливчатый храп.

— Спирька! — рявкнул тогда Иннокентий так, что задребезжали на столе чашки. — Вставай, гаденыш!..

Спирька вскочил как ошпаренный. Протирая немытыми кулаками слипшиеся глаза, обалдело глядел на хозяина.

— Обувайся, да поживей у меня. Там быки к пшенице подходят. Ты у меня не в гостях, а в работниках… Живо, одна нога здесь, другая там!..

— Экий ты пакостный человек. Мог бы и Петьку своего отправить быков заворотить, так нет, надо над парнишкой покуражиться, — сказал Иннокентию Семен, а Спирьке посоветовал:

— Ты, паря, лопотину надень, не то перемокнешь весь.

— Ты не суйся не в свое дело! — закричал Иннокентий на Семена. — Сочувственник какой выискался. От этого вот и носишь одни штаны по три года. А я своих работников даром не кормлю, из-за этого и живу по-людски.

— По-собачьи ты живешь, а не по-людски. Морду вам таким бить надо! — плюнул в сердцах Семен и вышел из зимовья, хлопнув дверью.

— Сволочь какая, — пустил ему

вдогонку Иннокентий. — Облаял ни за что ни про что, и прав…

— Ты его не сволочи, Кеха, — сказал тогда Северьян, — Семен человек бедный, да справедливый.

— И ты туда же, — обиделся Иннокентий, — придется от вас в другое зимовье переехать, — и выбежал из зимовья.

После завтрака густо понабилась в зимовье молодежь. Появилась откуда-то колода потрепанных карт. Карты были китайские, с косатыми валетами в пестрых халатах, с узкобородыми косоглазыми королями и тонкобровыми дамами в высоких прическах. Парни сразу же затеяли ожесточенную игру «в носки». Били друг друга нещадно по носам, зычно хохотали и без конца курили едучий самосад, опоражнивая кисет за кисетом. А в подслеповатые, обшитые берестой окошки тягуче шлепал косой дождь. Северьян попросил Никулу, мастерившего из свеженадранной бересты вместительный туес:

— Позагадывал бы им, чертям неугомонным, загадки. Ты на все руки мастак. А то они с этой игрой хуже горькой редьки надоели.

— Давай, давай, Никула, — стали просить со всех сторон.

— Можно и позагадывать, — быстро согласился Никула, почесывая лысину. — Только уговор сделаем: кто загадку не отгадает, тому выпить эту чашку воды. Согласны?

— А ты лучше без воды. Водой они от твоих загадок опиться могут. Загадки у тебя больно забористые.

— Ладно, без воды так без воды. С чего бы это начать?.. Ага, вспомнил для начала. Вот слушайте… Пятеро толкают, пятеро держат, двое смотрят, — и Никула довольно прищурил глаза, с хитрой ухмылкой оглядывая парней. — Ну, чего зажурились? Отгадайте. Загадка для толкового человека не дюже трудная.

Северьян не вытерпел:

— Я, однако, паря, твою загадку знаю. Это ты, однако, насчет иголки с ниткой загнул.

Никула хлопнул себя ладонями по ичигам:

— Вот, зараза, угадал… Тебя, старого воробья, выходит, на мякине не проведешь.

Веселый хохот всплеснулся кругом.

— А ну-ка вот разгадай. Царь приказал, к боку палку привязал, а у палки этой снасть, куда палочку класть.

Северьян удрученно развел руками: что, мол, хочешь делай, а загадка мне не по зубам. Никула заликовал:

— Не раскусишь? То-то и оно! — подмигнул он парням.

— Ножик! — крикнул из угла Данилка Мирсанов. Никула передразнил его:

— Сам ты ножик.

— Ну, тогда шило.

— Зачастил Данило: шило да шило. Тут думать надо. Только ты думай не думай, а раз на службе не был, то и загадки не отгадаешь. Может, уж сказать вам?

— Скажи, не томи.

— Пошто говорить-то? — сказал Семен, выглядывая из-под шубы. — Плевая твоя загадка. Палка — шашка, снасть — ножны. Вот и все.

Данилка хлопнул картузом по нарам:

— А я чуть-чуть не угадал. Только вот о шашке не подумал.

— Чуть не считается, — подъязвил своего дружка Роман.

Возбужденный Никула не унимался:

— Лежит сохатый, весь дыроватый.

— Ну, это, брат, и мой Ганька знает. Знаешь? — спросил Северьян у Ганьки.

— Знаю, — буркнул Ганька и смутился, — борона.

— Гляди ты, какой стервец, — изумился Никула. — Башковитый малый… Какой бы загадкой всех вас, как обухом по голове, стукнуть, — размышлял он вслух. — А вот попробую… Четыре стукоты, четыре громоты, два коктырка, два моктырка, да еще коктырек, да еще моктырек.