Даурия
Шрифт:
— Так вот что, Намжил Гармаевич. Людей, хотевших тебя ограбить, мы обязательно разыщем. За такие дела пойдут они под суд ревтрибунала. В Красной гвардии подлецам места быть не должно и не будет. Ты это всем своим сородичам передай.
Старик покачал головой, укоризненно спросил:
— Пошто так говоришь?
— А что такое? — удивился Василий Андреевич.
— Однако, говорить так только самый главный ваш начальник может. Его боятся, его слушаются. А тебя кто послушается, если ты шишка на ровном месте?
Василий Андреевич рассмеялся:
— Вот тебе раз! Да
— Э, гражданин-товарищ, однако, брось смеяться. Где тебе в большом табуне главным бараном быть. Главный-то ведь у вас Лазоев будет? А с Лазоевым тебе где равняться?
— Да отчего же, Намжил Гармаевич?
— Оттого, что у Лазоева голова побольше твоей будет. Лазоев, говорят, беда башковитый. Сквозь землю видит.
Василий Андреевич и вылезший из-под машины Антошка невольно рассмеялись. Разобиженный их смехом, бурят сердито сплюнул, махнул рукой:
— Ну, прощайте. Спасибо за выручку, — ударив коня нагайкой с черенком из козьей ножки, он поскакал к своему гурту.
Василий Андреевич покачал головой и велел Антошке ехать быстрее на станцию.
На станции стояла знойная тишина полудня. Томясь от жары, все живое там искало в этот час благодатной тени, отсиживалось в помещениях, в распахнутых настежь воинских теплушках. Зеленый штабной вагон стоял напротив поврежденной снарядом водокачки. На ступеньке его сидел и клевал носом дежурный ординарец в расстегнутой гимнастерке.
Антошка бесшумно подкатил к самому вагону и тремя короткими резкими гудками известил о своем прибытии. Ординарец, гремя шашкой, спрыгнул со ступеньки, замер навытяжку.
— Какого черта как столб торчишь! — напустился на него любивший покомандовать Антошка. — Не видишь, что помощнику командующего умыться надо. Давай неси ведро воды, да похолодней, тетеря газимурская.
Ординарец схватил в тамбуре жестяное ведро и побежал на водокачку. Антошка глядел ему вслед, самодовольно улыбаясь. Из вагона вышел Лазо, как всегда бодрый и подтянутый.
— Как поездили? — спросил он, дружески улыбаясь Василию Андреевичу.
— Удачно, если не считать одного происшествия на обратном пути. — И Василий Андреевич рассказал ему о попытке неизвестных людей угнать овец у бурята.
— Так и знай, что это какие-то казаки отличаются, — сказал возмущенный Лазо.
— Нет, зря ты на моих земляков думаешь. Были это не казаки.
— Как же ты мог узнать об этом?
— Очень просто. Казаки никогда не обрезают своим коням хвостов. А эти все на куцехвостых конях гарцевали. Я таких коней у нас раньше не замечал. Думаю, что это какая-нибудь новая часть отличается.
— Едва ли, за последние дни к нам все пехота едет. А кавалерии давно не было.
— Разыскать этих мерзавцев надо. Сегодня же займусь этим.
— Обязательно: мародерство нужно выводить под корень, — сказал Лазо и спросил: — Ну, а как там аргунцы действуют?
— Вчера только растрепали наголову полк баргутской конницы! Если бы все части дрались у нас как они, давно бы мы покончили с атаманом.
— У нас не хуже дерутся и рабочие отряды. У них меньше умения,
а стойкости и революционной сознательности гораздо больше, чем у казаков.Василий Андреевич ничего ему не ответил, но чуть приметно улыбнулся. Знал он, что к казакам Лазо относится с предубеждением, как к людям, которые не раз помогали царю нагайкой и шашкой.
Запыхавшийся ординарец вернулся с полным ведром воды. Василий Андреевич разделся до пояса, и Антошка стал поливать ему на руки прямо из ведра. Умывшись, досуха вытерся, поблагодарил ординарца и Антошку и вместе с Лазо пошел в вагон.
— Как насчет того, чтобы пообедать? — спросил он у начальника хозяйственной части штаба, пожилого красногвардейца Аверьяныча.
— Сейчас сообразим, — заговорщически подмигнул ему Аверьяныч с таким видом, что можно было подумать, будто через минуту на столе появится по крайней мере жареный баран. Но вся суетня Аверьяныча закончилась тем, что он положил перед присевшим к столу Василием Андреевичем краюху черного хлеба и котелок с гречневой кашей. Каша была холодная, и положенный в нее кусок бараньего жира лежал и не таял.
— Да ты бы хоть подогрел эту размазню, — сказал Аверьянычу Лазо. — С такой еды у тебя Василий Андреевич ноги скоро протянет.
Аверьяныч схватил было котелок, чтобы идти разогревать кашу, но Василий Андреевич остановил его:
— Не надо, не надо. В такую жару холодное лучше.
Пододвинув к себе котелок, он принялся есть и похваливать невкусную, всем давно надоевшую кашу.
Пообедав, он велел подать себе коня и поехал выяснять, что за люди мародерствовали в степи.
Перед вечером в вагон к Лазо ввалился грузный и широченный в плечах мужчина с рыжими, торчащими, как пики, усами, с маузером на бедре и двумя гранатами у пояса. На ногах у него были лакированные с пузатыми голенищами сапоги, на голове дорогая каракулевая папаха с алым верхом.
— Здорово! — приветствовал он Лазо густым скрипучим басом.
— Здравствуйте, товарищ!
— Ты, что ли, будешь Сергей Лазо?
— Да, чем могу служить?
— Я Лавров, командир отряда иркутских анархистов. Прибыл сегодня с моими хлопцами бить Гришку Семенова.
— Очень рад, — вежливо, но сухо сказал Лазо, разглядывая Лаврова внимательными, ничего не упускающими глазами. А Лавров бесцеремонно развалился в кресле у стола, оглядел вагон и с сожалением произнес:
— А ты, паря, бедно живешь, очень бедно. Хвати, так гостя-то и угостить нечем. Не годится так командующему фронтом жить.
— Ну и что же из этого следует?
— То и следует, что не живешь соответственно чину.
— А вы что же, собственно, в гости ко мне прибыли или за назначением? — задетый его словами, спросил Лазо.
— Экий ты, братец, строгий. Сразу и в амбицию вламываешься, — принялся Лавров раскуривать фарфоровую трубку с длинным мундштуком. Раскурил, затянулся два раза и спросил: — Обедом-то, надеюсь, угостишь?
— К сожалению, кроме гречневой каши, ничего предложить не могу.
— Что же, сойдет и каша, если к ней соответствующее прилагательное сделать. Бутылка водки, думаю, найдется?