Дада
Шрифт:
– Видите ли, мы с вами потревожили самых опасных демонов вашей души. Разумеется, они начали обороняться. Но это образно говоря. Если вам угодно, можем сравнить происходящее с надрывом воспаления. Мы его прокололи, пошел гной (он попытался изобразить жестами брызги гноя), сначала его будет много, потом меньше и меньше, и только потом, – он описал перед собой плавную дугу, его острый палец был похож на скальпель, – вы снова придете в новую точку равновесия, в которой все это, поверьте мне, всё всё уйдет. Но вы конечно удалой! Не у всех и не всегда этот выход бывает такой силы, но мы с вами видимо задели важный нарыв. И это хорошо. Я вас уверяю, приступы будут еще. Я вам говорил, что вам надо понаблюдать за собой пару недель, поэтому мы с вами и не спешим со следующей встречей.
К слову, Леонид Андреевич ничего такого вспомнить не смог, никаких таких разговоров. Впрочем, озвучивать это он не стал. Ведь после сеанса все было в каком-то своем флере, в котором потеряться могло что угодно. Тем более Николай Степанович только что все это для верности проговорил.
– Ну, что, времени у нас уже нет,
И вот, вполне удовлетворенный Розанов выходит из кабинета, сразу достает обратно только что спрятанную визитку, чтобы повнимательнее разглядеть, останавливается у двери и вертит ее в руках, теребит ногтем золоченый край. Дверь за ним плавно закрывается до щелчка, а впереди у лифтов он видит девушку. Пока вдалеке. Копаясь в сумочке, она кивком головы откидывает волосы, и дальше высматривая что-то в сумке, идет к нему, и они уже оба движутся друг другу навстречу. Хорошо сложенная, со своеобразной резкой грацией. Когда она наконец отрывается от своей сумки они встречаются взглядами и оба узнают друг друга. Та картина, которую он так силился поймать в фокус, смотря в пустоту, полностью утонув в гобеленовом кресле, теперь сложилась целиком. Это была она, та самая пациентка. У нее были абсолютно черные глаза, она улыбается как тогда, и из под ее верхней губы выглядывают два белых острых кончика клыков. Черные глаза и маленькие клыки делали ее похожей на какого-то неведомого зверька. Леонид Андреевич тут же снова ощутил всё что было. Дальнейшее произошло быстро. Она вежливо поздоровалась. Он ей ответил:
– Здравствуйте. Вы снова к Николай Степанычу?
– К сожалению, да.
Он не понял, почему к сожалению, но не стал в это вдаваться. Вместо того он интуитивно поймал ее настроение и предложил сбежать.
– Может быть к черту его? Прогуляем сеанс? Прямо сейчас.
Она засмеялась. Он не понял, что это был за смех. Но на всякий случай сделал вид, что пошутил и тоже хихикнул. Она спешила, сказала что-то невнятное и пошла дальше. Он тоже сказал что-то невнятное, непонятное даже для самого себя, и тоже пошел своей дорогой. На его лице еще на какое-то время по инерции задержалась улыбка. Внутри он уже был пуст. Такая импровизация и такой промах! Ладно, что там. Бывает по разному. Нет – так нет. Что значит этот отказ? Вариантов тьма. Стал вспоминать ее лицо, все что успел уловить. Скулы, были скулы, были губы, были и глаза, и ресницы. Все это было, но все это не то. Здесь что-то неуловимое. Ковыляя в сторону лифта, он задумался, он попытался зафиксировать свои ощущения, и вдруг застал себя врасплох. Нет, он даже испугался.
У него бывали мелкие интрижки на стороне. Как это бывает, случайные увлечения и легкий романтик (с французским окончанием). Последняя история имела место уже давно, и закончилась так же постно, как началась, в остатке только неловкое послевкусие. Бывали конечно и скучные салоны с особыми видами массажа, но об этом не здесь. В общем, было много хорошего, но оно таяло в руках быстрее, чем он успевал этим насладиться. После крайнего раза он охладел к таким порывам, стал больше уделять время детям, сконцентрировался на работе, на управлении компанией, также стал больше играть в карты (благо не был склонен ими увлекаться), читать, достал даже из кладовой аккордеон, который раньше видел свет только по настроению, после шампанского с гостями, и начал разучивать что-то. Но тут было другое. Его поразило – вот что за чувство он тщетно пытался уловить. Совсем позабыв об этой встрече, он не придал значения. А между тем, то ощущение тайного чуда, которое он носил с собой после сеанса, было по видимому ни чем иным, как ее образом, запутавшемся в его уме в результате гипнотического воздействия. Ум его от гипноза открылся как коробочка для наполнения и это чудо в эту коробочку и юркнуло. Но теперь он этот образ успешно извлек на поверхность и внимательно разглядывал. И образ этот был так мил, что он даже задумался, не остаться ли у кабинета, сесть прямо там же под дверью и нагло ждать ее. То ли как рыцарь, то ли как клоун. Разве это низко? Кажется, низко. Но если подумать, что можно вот так уйти, и больше никогда ее не увидеть… Стало дурно. Он удивился, когда зафиксировал это в себе, нежданно, нечаянно. Не то чтобы волну, не то, чтобы взрыв, но зерно, интерес. И только он решился, точно, точно надо откладывать все дела, и ждать пока закончится ее сеанс, как вдруг его разбудил голос издалека: «Постойте!»
Он повернулся. Она вышла из кабинета, почему-то на цыпочках догнала его, и шепотом, с одышкой, попросила подождать пять-десять минут и тут же так же на цыпочках убежала обратно. Выглядела она совершенно глупо, но ее это, кажется, совсем не беспокоило. Он кивнул всё с той же улыбкой, задержавшейся на нём (она, в конце концов, пригодилась). Мысли на секунду собрались в точку, и снова зароились, врассыпную по расходящимся тропкам, восторг, догадки, и главное – как необъяснимо и как своевременно это спасение. Пока ехал в лифте, с трудом снял обручальное кольцо, которое уже впилось в толстый палец. На всякий случай. Снаружи он почти пятнадцать минут ходил по тротуарам туда сюда. Он только силился понять, как его вновь могло что-то настигнуть. Когда он уже закрылся на засов, забыл хотеть, забыл мечтать. Не иначе гипноз поспособствовал. Не иначе это поверхностный обман. Надо непременно ее куда-то отвести, подробно расспросить, рассмотреть, и убедиться
что это все не нужно. Быть может это всё ему кажется, это лишь нарыв уходит, как выразился доктор. Описывая путь к новой точке равновесия, палец доктора, похожий на скальпель, нарисовал ровную, лаконичную дугу.По этой дуге Леонид Андреевич переместился с незнакомкой в какое-то пошлое кафе неподалеку. В другой раз было бы стыдно, но оказалось что встреча их подозрительно комфортна – фон не имел значения. Чем это было вызвано – пока не сообразил. Он все время шутил, а она вообще поставила одну ногу на край дрянного кожаного сидения и так сидела, как будто ей пятнадцать лет, упершись щекой в коленку. За весь час, который они просидели там, она ничего не доела, хотя заказала три блюда – официант уносил их все почти не тронутыми. Он так и не понял про нее ничего, кто она, какая она. Только осталось ощущение, что они друг про друга все знают. По крайней мере, все что нужно. Ее имя (Рита) которое он узнал едва ли не случайно только на середине часа, так и осталось у него на языке как какая-то коррида, или варьете. Она сразу сказала, что ни о какой Марго не хочет и слышать, это она «оставила в прошлой жизни». Он улыбнулся: где там с ее годами можно уместить целую прошлую жизнь? Ведь, сколько ей, едва ли есть тридцать (на самом деле уже давно есть). Но он конечно согласился. Впрочем, Марго к ней никак не подходило, поэтому он бы и не подумал. Марго это та, что сидит в карете, за шторкой, и не выходит на публику без перечисления ее титулов громогласным шпрехшталмейстером. Рита же о существовании социальных барьеров как будто даже не подозревала. Совершенно обнаженный человек. Это наверное то, что сразу бросалось в глаза.
Еще бросалась манера ее одежды. Она напоминала те иллюстрации из учебника ОБЖ, или стенгазет, где художник в годах, по мотивам своих убеждений о молодежи рисовал хулиганов. Он удивлялся, что можно заправить шелковую рубашку в треники с лампасами вышитыми золотыми нитками, а пышную юбку до пола закончить несуразными огромными кроссовками, как было в прошлый раз. Было ли это модой? Скорее нет, больше походило на издевательство над модниками, какая-то цыганщина. И смелость ее гуттаперчевой позы подходила к адидасам с лампасами, а ее лицо, какое то аристократическое, подходило хорошо к её белоснежной блузке. Она поставила локти на стол, и натянула ворот манишки до ушей, так что он скрыл ее до мочек ушей. И он сидел перед ней завороженный от ее глаз, и смотрелся в них как в черное зеркало, и видел там свой маленький-маленький силуэт. Глаза как у зверя, повадки как у ребенка. Она заплатила за себя сама – воспользовалась его невнимательностью. Он не возразил. После этой встречи она незримо заняла все его мысли. Не то чтобы он постоянно думал о ней – нет. Но из того черного зеркала ее глаз его маленький силуэт так и не выбрался.
Удача
Сразу после встречи они долго молчали. Но он не беспокоился. Скорее наслаждался. Он как будто замер, трепетно нес в себе это чувство весны и тайком подсматривал за ним в любую свободную минуту. Свободную от домашних хлопот, от вторжения жены. Которая как не кстати была сегодня особенно общительна. «Та квартирка у усадьбы Трубецких, помнишь? – говорила она неторопливо, расчесывая волосы электрической расческой с уймой кнопок. – Там еще где смешной метраж. Я вчера была там с Кристиной, мы решили делать зеркала. Много зеркал, компенсирует, там чуть-чуть буквально не хватает. Она говорит зеркала не надо, забирают энергию, ну а что? Лучше пусть забирают. Чем этот коридор в который носом сразу упираешься. Нет ничего хуже тесноты. Ты слышишь? Кстати, там рядом отличная клиника глаз, я там проверила зрение заодно. Сходи туда, мне Суля посоветовал, у него тоже по вечерам все плыло.» Суля это Сулейман. Розанову достаточно было кивнуть, повторить случайные слова из сказанного, откупиться, и снова незаметно достать из кармана свою невидимую шкатулку и погрузиться в люсид дрим где напротив него она, смотрит на него из шерстяной манишки и только по ее глазам он понимает, что она улыбается.
Прошли сутки или чуть больше, он забылся, снеосторожничал, забыл трепет перед этой хрупкой новой конструкцией в его жизни, и захотел чем-то поделиться. Это так хорошо попадало в одну канву с их болтовней! Обронил фразу, написал. Обронил, но оттуда ничего не откликнулось. Он ходил и прислушивался, ждал когда вернется что-то, загудит телефон, но ничего не возвращалось. Самыми страшными были две галочки напротив сообщения – прочитала. Он продолжал жить тот день как будто обычно, но внутри его закручивалась стальная пружина. «Затянул. Ну точно затянул! Надо было сразу писать.» Да и неспроста были те моменты холода. Он заметил их еще в ходе встречи – временами она вдруг закрывалась, забывала совсем слушать его и пропадала где-то в себе. Он не придал значения – теперь выходит зря! «Алё, Леня» – Гафт фыркнула на него, чтобы привлечь внимание – у нее были заняты руки. Надо было с чем-то помочь. Леня машинально кивнул, как будто откликнулся, но с места не встал. Сам в это время безмолвно молил, чтобы ответ на его зов пришел хотя бы до ночи. Гафт недовольно фыркнула и сделала все сама.
Молитвы его были напрасны. Лежал всю ночь замерев, иногда сваливаясь в дремоту. И когда он ходил по скользкой границе сна, то иногда оступался и вздрагивал. А один раз он снова попал в руки призрачного сновидения и почему-то встретил там доктора. Розанов пытался поздороваться с ним, но Любин его не узнавал, даже когда тот напомнил про их сеанс. Потом доктор его узнал, но почему-то был на него зол и пытался прогнать как какого-то назойливого попрошайку. Леонида Андреевича это возмущало, но сделать ничего не удавалось. С этим досадным чувством он в очередной раз вздрогнул и проснулся. И в этот раз обнаружил, что так и прошла вся ночь – по кромке бархатных штор уже просвечивало зарево.