Чтение онлайн

Это, действительно, была Зина. Бросилась Нику на шею, зашептала жарко:

– Я знала, что ты приедешь, ждала тебя. Сердце мне подсказывало: «Он уже рядом совсем, он близко». Вот, пришла на причал, а тут ты. Никит, а ты другой совсем, – отстранилась и посмотрела ему в лицо. – Седой, морщинки новые появились, и пахнет от тебя по-другому.

– Да ладно тебе! – смеялся Ник, неловко целуя девушку в щёку. – Такой же я, как и был! А что пахнет не так, так это от грязи многодневной, забыли, когда и мылись по-человечески…. Баня-то у вас имеется?

– Имеется, сегодня как раз суббота, банный день, – радостно ответила Зина, обернулась и поздоровалась с остальными: – Здравствуйте, Алексей! Здравствуйте, Геннадий! – протянула руку Айне: – Меня Зиной зовут. А тебя?

Айна впала в ступор: неотрывно, широко открыв рот, смотрела на Зинины ноги, выглядывающие из-под форменной юбки.

– Это моя жена, Анна Афанасьевна, по-чукотски – Айна, – охотно пояснил Сизый. – Она всю жизнь, от самого рождения, в тундре провела, юбку видит в первый раз, вот и прибалдела немного.

– Тут все женщины так ходят? – чуть слышно пролепетала Айна, осторожно пожимая Зинину руку. – И мне придётся это надевать? У меня нет такого . А штаны – можно?

– Штаны можно, если командир – или муж – разрешат, – улыбнулась Зинаида. – А юбку я тебе подарю, у меня лишняя есть, только подшить немного её придётся. И на каблуках научу ходить, если захочешь. Мы же подружимся с тобой?

Так и шагали по городку: девушки впереди, налегке, оживлённо болтая друг с другом, мужчины чуть поотстав, согнувшись под тяжестью рюкзаков, потом обливаясь.

Всё как и полагается.

Городок – это сильно сказано. Так, несколько улиц, заполненных неказистыми серыми строениям, запахом моря и стаями вездесущих чаек над головой.

Барак, где квартировал Курчавый, своим фасадом выходил на морской порт.

Несколько промысловых шхун сиротливо жались к причалу, на рейде густо дымил большой пароход,

совершая непонятные манёвры: то ли заходил в гавань для краткосрочного отдыха, то ли, наоборот, намеревался выйти на безбрежные морские просторы.

Скучающий у дверей часовой, узрев на груди подошедших военных заветные значки, моментально вытянулся в струнку и отдал честь.

– Идите докладывайте, кабинет Петра Петровича налево, в самом конце коридора, – объяснила Зина, обнимая Айну за плечи. – А мы с Аннушкой вас в общежитии нашем подождём. Видите, коричневая крыша торчит из-за высокого забора? Это оно и есть, общежитие. Вы же, наверное, надолго задержитесь? Сперва доклад, потом в баню пойдёте. Тогда – до вечера! Я буду тебя ждать, Никит! Только вот, – неожиданно засмущалась и покраснела, – я не одна в комнате живу, с соседками.

– Ничего, я что-нибудь придумаю, – не очень уверенно пообещал Ник, нажимая бронзовую дверную ручку.

Увидев, кто вошёл в его кабинет, капитан Курчавый на целую минуту потерял дар речи. Вскочил из-за стола и застыл соляным столбом, выкатив глаза, только седые усы, видимо от страшного удивления, заметно подрагивали.

– Вы? Откуда? Не может быть! Живы! – выдохнул наконец, отбросил ногой стул в сторону и бросился навстречу – тряс всем руки, обнимал за плечи, заглядывал в глаза и, широко улыбаясь, всё повторял, как заевшая пластинка:

– Вы? Откуда? Не может быть! Живы! Вы? Откуда? Не может быть! Живы!

Только минут через десять все расселись вокруг письменного стола, и Ник рассказал Курчавому всё, что за это время произошло с обеими группами.

По мере рассказа улыбка медленно сползла с лица капитана, взгляд стал хмурым и колючим.

Дождавшись, когда Ник закончит своё повествование, Курчавый подытожил:

– Что мы имеем? Буровой станок – дорогой, английский, купленный за валюту, полностью уничтожен. Буровые коронки, оснащённые натуральными алмазами, утеряны безвозвратно. Погибло больше двадцати бойцов. Покончил жизнь самоубийством, подорвавшись на собственной гранате, руководитель геологической части поискового проекта. Его заместитель сломал позвоночник и находится где-то в чукотском стойбище, у чёрта на куличиках. Никаких следов жильного золота не найдено. Пока всё верно излагаю? Ничего не путаю? Как прикажете обо всём этом в Москву докладывать? Понимаете, что это полный провал? Понимаете, что это трибунал и безусловный расстрел?

– Пётр Петрович, да не горячись ты так. Знаю я, где это золото спрятано. Есть, что в Москву докладывать, – заверил Курчавого Ник.

И рассказал всё о мотодельтапланах, шаманском кладбище и прочих фактах и байках, свидетельствующих о наличии богатого золоторудного месторождения вблизи мыса Наварин.

На Курчавого это произвело впечатление, глаза взволнованно заблестели, он забегал по кабинету, негромко бормоча себе под нос:

– Это меняет дело. В корне меняет. Придётся теперь напрягать извилины мозга. Ох, чувствую, придётся! Не было печали…

Лёха с Гешкой, тоже первый раз услышавшие об истинном расположении золотой жилы, отреагировали более бурно, а именно, набросились на Ника с объятиями. Если бы потолок в кабинете был повыше, то и качать принялись бы.

– Никитон, ты гений, Архимед настоящий, Аристотель! – громко орал Банкин.

– Молоток натуральный, патентованный! – вторил ему Сизый.

Только об одном не упомянул Ник, вернее, самого главного не рассказал: о том, что точное место знает, где золото находится. Ручей Жаркий, километра три-четыре вверх по течению от устья.

Почему не сказал? Да так, решил козырного туза в рукаве попридержать, времена больно уж непростые на дворе стояли, да и предатель имеется в наличии. Не обязательно, что и здесь, может, в Москве расположился, в мягком начальственном кресле, что дела совсем не меняло. Вот, когда прогоним с ручья коварных американцев, золото окончательно «застолбим», тогда и сообщим о победе, громко, уже ничего не опасаясь.

Когда схлынул всеобщий ажиотаж, Курчавый снова забрал нить разговора в свои руки:

– Даю вводную. Надо срочно вас на Холодный ручей перебрасывать, там сейчас у нас бригада взрывников работает, шесть человек, плюс бригадир и повар. От Холодного до мыса Наварин меньше ста километров будет. Походите по округе, изучите обстановку, может, удастся летуна с золотом сбить. Это был бы оптимальный вариант, вещественные доказательства, так сказать, которые и в Москву отправить не стыдно. Если получится чего путного, то и про трибунал можно будет забыть, помечтать об орденах и новых званиях. В Москву сегодня же доложу о новых перспективных направлениях поиска…. Только, вот, как вас туда, к Холодному ручью доставить? Колонну автомобилей формировать – долго и хлопотно. Все грузовые автомобили здесь наперечёт, с боем их придётся отбирать, со скандалами. Склоки начнутся, возмущённые звонки в Москву, столько грязи на голову выльют, что и до пенсии не отмыться. Думаю, что морем проще будет. Попробую оперативно, за сутки-другие, найти подходящее судёнышко. Вы пока отдохните, отмойтесь – банный день сегодня, сейчас я записку коменданту общежития напишу, он вам чистую одежду выдаст, в баню отведёт. Если что, можете и за девицами приударить, тут имеются в наличии несколько достойных экземпляров. А то, наверное, совсем одичали в своей тундре?

– Ловим вас на слове, Пётр Петрович, – тут же оживился Сизый. – Относительно женского пола. Я же не один приехал, с женой. Анной Афанасьевной кличут, по-чукотски – Айна. По всем местным законом сочетались, уважаемый шаман благословлял, часа четыре песни громко пел, Злые Тени отгонял. Нам бы комнатёнку отдельную, чтобы не мешал никто из любопытствующих. Да и у Никиты Андреевича здесь зазноба имеется, Зинаида Ивановна, радистка. Вы же её знаете. И им отдельное гнёздышко не помешало бы. А, Пётр Петрович? Вы же всё можете, помогите!

Нахмурился Курчавый:

– Чукотские жёны, невесты-радистки, несерьёзно это всё. Ну, ладно бы, о законных жёнах речь шла, это дело святое. А так – разврат какой-то получается. Впрочем, ладно, уговорили, – махнул рукой. – Пойду вам навстречу, заслужили! Вот, забирайте эти два ключа. Там за общежитием, возле забора, стоит маленький домик. Это такие апартаменты для приезжего высокого начальства, которое раз в два года изволит посещать наши края. Заселяйтесь, живите, жизнью наслаждайтесь, я коменданту об этом тоже напишу. Только, ради всего святого, не выпейте там всё спиртное, да и кроватей ломать не надо, удаль молодецкую демонстрируя…

Комендант, упитанный мужчина средних лет, по глазам видно – страшный склочник и зануда, записку Курчавого прочёл внимательно, забурчал недовольно:

– И баню для них освободи, и бельё чистое выдай, и в помещение отдельное вместе с гладкими кралями посели, совсем уж совесть всякую потеряли, разбаловались. Надо в Магадан сигнал послать, компетентным товарищам. Обязательно пошлю, пусть разберутся…

Ник, только на одно мгновение опередив Лёху, толстяка пальцами за кадык взял, прижал к стене, дождался, пока комендант начнёт уже по-настоящему задыхаться и хрипеть, попросил ласково:

– Не надо больше мою невесту кралей называть, будь так ласков. А то ведь и умереть безвременно можно, хорони потом тебя, трать народные деньги. В обычный гроб ты, поросёнок жирный, не поместишься, придётся на заказ изготовлять. А это расходы, опять же. Ну, не будешь больше? Ещё головой помотай, помотай, чтобы я тебе до конца поверил…. Ну, молодца! Как думаешь, друг мой Сизый, поверить ему? Ладно, поверим на первый раз.

Лёха с удивлением и сожалением посмотрел на Ника, скорчил нейтральную рожу – явно роль крутого боевика на себя примерял, а тут опередил его командир, не дал проявить себя во всей красе.

Через пять минут комендант в себя пришёл, выдал чистое бельё, новую форму, три веника, подобострастно кланяясь, объяснил, как до бани дойти.

– Вы, уважаемый, вот что зарубите у себя на носу, – голосом Сталина посоветовал коменданту Банкин, ногтем указательного пальца постукивая по своему значку с профилем Вождя. – На нас в Магадан жаловаться бесполезно. И в Свердловск бессмысленно, в Ленинград – также. Вы, уважаемый, если надумаете, сразу в Москву пишите, Самому. Понятно, дорогой товарищ? Ещё вот – озаботьтесь пару лодок под моторами вверх по Анадырю выслать, на встречу отряда сержанта Никоненко. Действуйте, дорогой товарищ, действуйте…

Вручили девчонкам ключи от начальственных апартаментов, денег из остатков «полковой казны» выделили – для организации праздничных столов – да и отправились в баню, зажав под мышками выданные завхозом веники.

Долго парились, рьяно, словно бы выбивая упругими вениками из тел малейшие воспоминания о неказистых походных буднях.

– Тут дело простое, надо до «пятнистого» состояния допариться, – важно поучал Сизый во время короткого отдыха между заходами в парную. – Для тех фраеров, кто не в курсе: на Чукотке париться прекращают только тогда, когда всё тело малиновым становится и равномерно, при этом, покрывается мелкими белыми пятнами. В этот момент кожа уже перестаёт температуру воспринимать: становишься под воду ледяную или, наоборот, под кипяток крутой, чувствуешь, что вода по телу течёт, а вот какая она – горячая или холодная, – не можешь разобрать. Вот тогда всё, париться прекращаем, начинаем мыться со всем усердием, особенно когда непреодолимая встреча с женским телом намечается…

К общежитию уже в темноте подошли.

– Ну что, друг Гешка, – подмигнул Нику Сизый. – Расходятся теперь наши пути-дорожки. Ты уж не обижайся, но у нас с командиром важные дела наметились. Ты уж извини. Завидуешь, небось, дурилка картонная?

– Ещё чего не хватало, – откликнулся Банкин. – С философской точки зрения, зависть – совершенно глупое и бесполезное чувство. Жизнь, как каждому ребёнку известно, коротка и полна скорбей. Поэтому тратить отведённый тебе жизненный ресурс на зависть – непозволительная роскошь. Я в библиотеку пойду. Мне банщик сказал, что здесь библиотека весьма неплохая. Даже Омар Хайям имеется! Так что кто сегодня время с большей пользой проведёт – вопрос очень даже спорный…

У заветного домика распрощались с Сизым, друг другу пожелав всего хорошего.

Дом был двухквартирным, но вход в каждую из них располагался с противоположных торцов, видимо учитывалось пожелание высоких гостей.

Ник приготовился культурно постучаться, но не успел – дверь тут же широко распахнулась ему навстречу.

В свете тусклой лампочки Нику улыбнулась девушка его мечты, та, что снилась ему ночами на всём протяжении долгого и нестерпимо гнусного переходного возраста, та, о которой грезил всю свою жизнь, начиная с момента рождения…

Зина была в какой-то умопомрачительной голубой блузке и серой приталённой юбке, едва закрывающей не менее умопомрачительные колени.

– Заходи, Никит, – пригласила девушка, скромно отводя глаза в сторону. – Я здесь макароны по-флотски приготовила. Фарш, правда, из оленины, но всё равно вкусно получилось…

Где-то через час Ник сделал первое приятное открытие: то стройное бедро, о каком он так грезил в этом долбанном Певеке, действительно, девственным оказалось.

Что просто отлично, с какой точки зрения ни посмотри.

А уже под утро и второе открытие, не менее приятное, не заставило себя долго ждать: те женщины, которых он познал в своём прошедшем будущем , даже все вместе, общим чёхом, и в подмётки не годились этой одной, случайно встреченной здесь, в неуютном 1938 году. По всем параметрам и сравнительным показателям – не годились! Даже близко их не лежало! Даже вспоминать о них стыдно!

В домике обнаружилось некое подобие камина, вязанка дров отыскалась в чулане. Ник разжёг в камине огонь и, неотрывно глядя на Зину, уснувшую в кресле-качалке – почти нагую, прикрытую только небрежно наброшенным старым коротким пледом, – торопливо записал на мятом листе бумаги:

Две Души на белом свете,

Больше никого.

Жёлтый месяц ярко светит.

И вокруг светло.

Две Души на свете белом,

Сколько не зови, —

Эхо лишь рисует мелом

На воде круги.

Нет ни серебра, ни злата.

Нет других планет.

Нет ни бедных, ни богатых,

Нищих тоже нет.

Да и женщин нет в помине.

Только вот – одна.

Тихо дремлет у камина,

Нежности полна.

Две Души на белом свете,

Больше никого.

Да ещё бродяга-ветер,

Что стучит в стекло.

Сволочь-ветер действительно буйствовал на улице, настойчиво стучался в стекло, угрожал, грозился сорвать с крыши остатки старого рубероида и донести в Магадан о грубом попрании общественных устоев…

Следующее открытие состоялось уже в обеденное время и получило продолжение ближе к вечеру. Не совсем открытие, скорее уж очередная загадка, но такая важная, «ключевая». Разгадай её, а дальше всё остальное само по себе разрешится. Ниточка такая хитрая: дёрни за неё умело, весь сложный узел и распутается.

Сидели в портовой столовке, лакомились местным деликатесом – флотским борщом, заправленным маринованной свёклой и жирной свиной тушёнкой.

Зина, до этого всё утро беззаботно щебетавшая, словно полевая птичка солнечным тихим утром, вдруг помрачнела, нахмурилась, как будто вспомнила что-то неприятное.

– Знаешь, Никит, мне с тобой посоветоваться надо, – прошептала негромко и испуганно оглянулась по сторонам – не подслушивает ли кто. – Тут один странный случай произошёл. Хотела я всё Петру Петровичу рассказать. Да больно он строгий, ещё рассердится, кричать начнёт.

– Так рассказывай, – весело подмигнул девушке Ник. – На меня можешь положиться. Я буду нем как рыба да и кричать на тебя не буду. Никогда не буду, – добавил уже абсолютно серьёзно.

– По воскресеньям я с пятнадцати ноль-ноль заступаю на дежурство: эфир слушаю на определённых волнах, вдруг кто-то из наших выйдет на связь в неурочное время. Такое очень редко, но случается. Так вот, три недели назад заступила я на дежурство и случайно заметила, что под столом лежит листок бумаги, наверное, обронил кто-то из девчонок. Нагнулась, достала этот листок, а там длинный код записан и указан волновой диапазон. Надо было сразу порвать эту бумажку на мелкие клочки или Петру Петровичу отнести. Но капитана по воскресным дням никогда не найти, всегда исчезает куда-то. Да ещё очень уж любопытно стало. Надела наушники, вышла на нужную волну, в секретную части приёмника ввела нужный код. Сперва ничего не происходило, полная тишина стояла в эфире. А в семнадцать ноль-ноль голоса раздались: по-английски говорили, недолго совсем, толком я и не поняла ничего. Только ясно, что всё у них хорошо, график какой-то соблюдается. В восемнадцать ноль-ноль опять заговорили по-английски. На этот раз про погоду, про какое-то штормовое предупреждение. Каждое воскресенье, в пять и шесть вечера, такие переговоры происходят. Подскажи, Никит, что делать? Доложить Курчавому? Или не стоит? Вдруг, всё это ерундой окажется, засмеёт ещё.

Ник отнёсся к услышанному более чем серьёзно, но перед Зиной решил беззаботность проявить. Зачем напрягать девчонку своими заботами?

– Не бери в голову, Зин, – лёгкомысленно махнул рукой. – Сводки погоды обычные, мореманы зарубежные предупреждают друг друга о штормах всяких. Ерунда, не стоит Петра Петровича беспокоить по таким пустякам, у него важных дел – выше крыши. А мы с Банкиным к тебе к пяти подойдём. Гешка у нас английским в совершенстве владеет, перетолмачит всё в один момент.

Банкина Ник обнаружил в библиотеке. Сидел Гешка, обложившись по самые уши трактатами философскими, в толстую тетрадь простым карандашом выписки делал – конспект вёл. Так был увлечён этим своим занятием, что и уходить никуда не хотел, права начал качать:

– Сегодня же воскресенье. Могу я в законный выходной развеяться немного? Моё свободное время, как хочу, так и трачу…

Пришлось напомнить Банкину, что у бойцов невидимого фронта выходных не бывает. И вообще, устроить образцово-показательную выволочку, чтобы жизнь малиной не казалась.

В шестнадцать пятьдесят девять Гешка в радиорубке наушники надел, прослушал двухминутный разговор иностранных ребят, несколько пометок сделал в своей тетради.

Как и было заранее договорено, сняв наушники, скорчил дурашливую рожицу:

– Да ерунда полная. Старший смены на каком-то прииске перед начальством отчитывается.

Второй разговор в эфире, уже в восемнадцать ноль-ноль, дольше длился. Минут пять Гешка внимательно слушал, хмурился, в тетради что-то записывал активно.

Снял наушники, послал Нику многозначительный взгляд, а Зину успокоил:

– Промысловые шхуны между собой морскую акваторию делят. Ругаются, спорят, кому и где моржей бить, чтобы не мешать друг другу.

– Ладно, Зин, мы побежали, – заторопился Ник. – Не будем тебе мешать. Ну, до встречи!

– Не ложись без меня спать! Дождись обязательно! – на прощанье помахала ему рукой заметно повеселевшая Зинаида.

– Давай, рассказывай. Только очень подробно, ничего не упуская, – велел Ник, когда они отошли от радиорубки на приличное расстояние.

Гешка доложил ёмко и доходчиво:

– Первый разговор совсем короткий. Говорили начальник с подчинённым. Причём у начальника присутствовал явно выраженный славянский акцент, а подчинённый – природный англосакс. Вот, такой разговор состоялся:

Ник задумчиво почесал в затылке:

– Птичка, говоришь, захворала? Шаманское кладбище? Явно, наш случай! Ладно, давай по второму разговору.

Банкин зашелестел страницами своей тетради:

– По второму примерно так: тот, что со славянским акцентом, уже в качестве подчинённого выступал, а начальник – несомненный американец. Голос у него такой очень приметный, властный. Вот, дословный перевод разговора:

Ник достал из мятой пачки беломорину, прикурил, основательно задумался.

«Странник», без всякого сомнения, это он и есть. Приятно, когда тебя считают умным, хитрым и опасным. А, вот, что убить тебя хотят, это уже куда как менее приятно.

И что это ещё за «ныряльщик» такой? И при чём здесь эта загадочная шхуна «Ка»?

Плюнул, в конце концов, на эти непонятки. Зачем мозги бесполезными раздумьями напрягать, когда всё и так скоро прояснится, по мере продолжения этого театрального действа?

В том, что всё скоро должно проясниться, он ни на секунду не сомневался…

И следующая ночь оказалась просто волшебной. Так и не смогли уснуть, оторваться друг от друга. Ранним утром отправились на берег моря – встречать рассвет.

– Никит, поцелуй меня, пожалуйста, – неожиданно попросила Зина, прижимаясь к его плечу и неотрывно глядя в небо, туда, где теплилась тонкая полоска зари.

Девушка прильнула своими горячими губами к губам Ника. Время, словно споткнувшись о невидимую преграду, остановилось, замерло…