Чтецы сердец
Шрифт:
После того, как он окончил говорить, на непродолжительное время установилась полная тишина, а потом властитель из Старейших, седовласый, но с гладким, словно у младенца, лицом, воздел ореховый, покрытый позолотой жезл и поднялся на ноги.
— Твою загадку, человек, нетрудно разрешить. Полагаю даже, что ты сумел бы проделать такое и сам, не прибегая к нашей помощи, но коль просьба высказана, а договор заключен — мы ответим, преподав тебе урок, о котором ты воспросил.
Амелиус весь обратился во слух: когда приходилось обращаться к Доброму Народу за помощью, толкования отличались изяществом и всегда могли быть применены в сходных случаях.
— Прежде всего, — продолжил меж тем Старейший, — мы, размышляя в тиши наших палат,
Едва Старейший произнес это, как восторг охватил все существо Амелиуса Троттенхаймера: воистину, порой Господь подает человеку знак и через своих противников. А то, что слова Старейшего подтверждают его собственные мысли касательно сновидчества, показалось Амелиусу несомненным знаком.
— Так вот и в рассказанном тобою мы имеем дело с видениями как бы двух видов: в нем есть знаки некоего прегрешения, что явлены человеку в ночной тьме, дабы язвить его сердце, но они же становятся и символами наказания телесного, что наложено на него. Образы, что пересказаны тобою, открываются для нас следующим образом: сука, несомненно, означает некую даму — сестру, жену, дочь, мать либо иную особу, ведущую свой род от человеческой праматери и при том — известную сновидцу. То, что сука щенная, — знак из тех, что тоже не представляют особой сложности: речь здесь идет, известное дело, о приплоде от чресл самого провидца, приплоде, прижитого с той дамой — о том явственно говорит роговой меч в его руке, несомненный знак для мужского срама. Остается истолковать лишь два образа, не получившие еще объяснения: замок с женскими волосами на запертой двери да пеструю масть суки.
Амелиус негромко вздохнул, ибо и впрямь предложенное толкование отличалось определенной простотой, а оттого — и правдоподобием. Выходит, что Гуго Хертцмилю есть в чем каяться и есть от чего страдать телесно.
— На самом-то деле, — продолжал говорить Старейший, — и эти два образа довольно понятны: собака оборачивается замком, да к тому же — волосатым; замок составляет единство с ключом, его отпирающим; ключ в руках у сновидца оборачивается роговым мечом. То же, что дверь заперта — не указывает ли на утраченное девство? По здравому размышлению, очень на то похоже, не правда ли? Наиболее же необычным остается пестрая масть суки, и отыскать здесь пояснения оказалось наиболее непросто. Решение, каковое кажется нам верным хотя б отчасти, состоит в следующем: известным делом среди людей есть убежденность, что пестрый окрас домашних тварей — знак необычных свойствах их: пестрые суки лучше давят мышей и дичь, пестрые коровы — лучше доятся, то есть на них словно бы почиет рука нездешнего мира. Надо ли произносить, кто такова дама, должная хранить свое девство и притом относящаяся к миру священному?
Сказанное Старейшим словно громом поразило Амелиуса, и правда открылась ему во всей своей неприглядности. Меж тем, однако, становились ясны и причины постигшего Гуго Хертцмиля недуга, а значит — открывались возможности к избавлению его от хвори. Но многим драгоценней Амелиусу показалась простота самого истолкования альвами событий из прошлого господина управителя по одним лишь образам из сна. Этак ведь можно…
От открывающихся возможностей у Амелиуса Троттенхаймера даже закружилась голова.
Он поклонился Старейшему в знак высочайшей признательности.
Вперед же выступил теперь герольд — один из тех, кто откликнулся на призыв лекаря близ Чертовой Мельницы.
— Выполнена ль та часть договора, что лежит на Добром Народе? — спросил он.
Амелиус мог лишь согласно кивнуть.
— Несомненно.
— Выполнишь ли и ты, человек, то, что обещано тобою в оплату за благодеяние Доброго Народа?
— Я готов выполнить
то, о чем мы условились шесть лет назад: через год, в Иванов день, я, Амелиус Троттенхаймер, вольный медик, готов принять службу Доброму Народу сроком — теперь — полных сорок семь дней, по числу раз, когда я прибегал к помощи и совету Старейших. Слово мое нерушимо и верно.Герольд кивнул:
— Слово дано и слово принято, человек. Ты волен пока удалиться от двора Доброго Народа, куда посчитаешь нужным.
— Право, — проговорил Амелиус несколько нерешительно, — я был бы немало обязан, коли бы вы доставили меня к Чертовой Мельнице, откуда меня и взяли в этот раз ко двору.
Зверообразные Хлотарь и Петер так и продолжали храпеть и портить воздух в комнатушке на первом этаже в доме госпожи Линц, где столовался нынче Амелиус. Снотворное снадобье, растворенное в пиве, оказалось несомненно действенным. Лекарь лишь обрадовался такому: в сложившейся ситуации оглоеды только б мешали.
Казалось, все было обдумано по дороге сюда от Чертовой Мельницы, оставалось лишь сделать необходимое, однако Амелиусом вдруг овладела нерешительность, стоило лишь представить, как Хлотарь и Петер догоняют его на безлюдной дороге близ Остенвальда. Амелиус закрыл глаза, перебарывая робость, однако, едва преуспев в этом, услышал, как забурчал живот.
Почувствовав голод (как видно, кровь нынче вечером бежала по жилам Амелиуса быстрее, взывая к яишне либо хорошему шмату окорока), господин лекарь поднялся к себе в комнату, где и обнаружил накрытые чистой тряпицой кувшин с разведенным винцом, чуть подсохший домашний хлебец, пяток яиц всмятку и тот самый шмат окорока. Ловко орудуя ножом, Амелиус глядел в затворенные ставни, но видел, пожалуй что, отнюдь не их.
В самом деле, Амелиус оказался теперь меж двух огней. Отыскав причину хвори господина управителя, он ступал на скользкую дорожку, по которой можно было скатиться к самой преисподней: грех Гуго Хертцмиля, став известным, грозил ему, Амелиусу, неприятностями даже в случае благополучного выздоровления господина управителя от болезни — навряд ли тот позабыл бы о свидетеле своего стыда, не принадлежащем к клиру и не связанным тайной исповеди. Не попытаться же сделать все, зависящее от него для излечения господина управителя, могло оказаться чреватым преследованиями со стороны властей — Гуго Хертцмиль, Амелиус был в том уверен, слов на ветер не бросал.
С другой же стороны, племянник больного вполне прозрачно указал, что проблемы станут преследовать господина лекаря и в случае выздоровления горячо любимого дядюшки — а глядя на Вольфганга Хертцмиля, в это можно было верить, как в воскресение Христово.
По всему выходило, что пришла пора пускаться в путь — он, Амелиус, и так оставался в добром городе Остенвальде непозволительно долго. Он искусен в деле лекарства, и еще более — в поиске причин хворей. И даже…
Услышанное под холмом, среди народа темных альвов, заставляло бурлить кровь: в сущности, снотолкование годилось и вне лекарской практики — наставлять, к примеру, простецов и благородных на путь истины…
В любом случае это требовало обдумывания.
Только вот — куда бежать? Нет никакого смысла направлять стопы к северу — уж ему ли, Амелиусу, не знать грубоватые манеры тамошних жителей? Для открывавшихся возможностей более подошел бы, скажем, императорский двор… Или кого-то, кто приближен к царственным особам… Добраться до Вены, или даже и до Праги, уплатить мзду магистрату…
Но последним значимым поводом для беспокойства оставался, конечно, самый договор с Добрым Народом — окончательная расплата крепко пугала: Амелиус слыхивал, конечно, о коварстве темных альвов при исполнении таких договоров. Говаривали, что нередки случаи, когда одна ночь в волшебной стране оборачивалась для пировавшего там сотней лет, прошедшей в божьем мире. А уж сорок семь дней… Особливо же учитывая, что срок тот за ближайший год может вырасти…