Чтение онлайн

Если после всего я соглашаюсь на существование, то при условии, что смогу принять его полностью и в первую очередь за способность подвергать все сомнению; каковы бы и какими бы скромными ни были мои возможности, они, разумеется, больше относятся к литературной и риторической области. Ничто не мешает мне по собственному усмотрению сначала показать, что даже о самых простых вещах можно вести бесконечные речи, составленные из неслыханных заявлений, и, наконец, доказать, что о любой вещи не только еще не все сказано, но почти все еще только предстоит сказать.

И все же, с какой стороны ни посмотреть, невыносимо даже представить, на какой крохотной карусели уже веками кружатся слова, сознание и сама действительность

человека. Чтобы в этом убедиться, достаточно обратить внимание на первый попавшийся предмет: мы сразу заметим, что никто никогда за ним не наблюдал и что о нем еще только предстоит сказать самое простое. Я признаю, что наблюдение и списывание предметов, вне всякого сомнения, не представляются людям чем-то существенным, а это уже некий знак, причем очень явный. Чем же мы тогда заняты? Мы занимаемся всем на свете, но только не пытаемся изменить интеллектуальную среду, не выбираемся из пыльных салонов, где в смертельной скуке томится все самое живое, что есть в человеке; мы не развиваем — в конце концов! — ни мысли, ни даже способности, чувства, ощущения и в итоге не увеличиваем количество своих качеств. Например, миллионы ощущений, столь разнящихся с чувствами, которые — согласно краткому своду — ныне испытывают самые восприимчивые люди, только предстоит познать и прочувствовать. Но нет! Человек еще долго будет довольствоваться тем, что он горд или скромен, искренен или лицемерен, весел или грустен, болен или здоров, добр или зол, чист или грязен, прочен или недолговечен и т. д., со всевозможными комбинациями этих жалких качеств.

Так вот! Хочу сказать, что я — не таков: помимо всех свойств, обладаемых подобно льву, мыши и сети [27] , я претендую на свойства алмаза, полностью солидарен как с морем и скалой, о которую оно бьется, так и с порождаемой ими галькой, чье описание приведено ниже в виде примера, а также обдумываю — не смея судить заранее — все качества, которые — в результате созерцания и называния совершенно различных предметов — впоследствии обеспечат мне, хочется верить, познание и истинное наслаждение.

Любому желанию отвлечься надо противопоставить созерцание и его возможности. Уходить бесполезно: надо входить внутрь вещей, которые придают новые впечатления, сулят тысячи невысказанных качеств.

Лично мне развлечения мешают, меньше всего я бы скучал в тюрьме, в одиночной камере или один в деревне. Везде и всюду, что я ни делаю, кажется, я лишь теряю время. Богатство, сокрытое в самом малом, столь велико, что мне кажется допустимым рассказывать лишь о таких элементарных предметах, как камень, травинка, огонь, древесная щепка, кусок мяса.

То, что иным кажется наипростейшим — например, лицо человека, намеренного заговорить, или лицо спящего человека, или какое-то проявление деятельности любого живого существа, — мне представляется слишком сложным зрелищем, нагруженным непривычными смыслами (которые предстоит выявить, а затем диалектически связать), чтобы я решился за него взяться. А посему, как я могу описывать какую-то сцену, анализировать какое-то явление или произведение искусства? Обо всем этом у меня нет никакого мнения, не складывается даже самого крохотного, более или менее верного и полного впечатления.

Весь секрет счастья созерцателя — не видеть ничего плохого в том, что вещи овладевают им полностью. Дабы не впасть в мистику, следует:

1) представить себе точно, то есть целеустремленно, каждую вещь, которая выбирается в качестве предмета созерцания;

2) достаточно часто менять предметы созерцания и в итоге сохранять некую соразмерность. Но самое важное для разумного созерцания — называние всех свойств по мере их выявления: изумление, в которое ПРИВОДЯТ эти свойства, не должно заводить созерцателя дальше их соразмерного и

точного выражения.

Я предлагаю каждому открытие внутренних трапов, путешествие вглубь вещей, погружение в свойства, предлагаю подрыв или переворот, сравнимые с теми, что производит плуг или лопата, когда вдруг и впервые на свет явлены миллионы сокрытых в земле частичек, песчинок и корешков, букашек и червячков. О, бесконечный исток глубины вещей, выражаемый бесконечным истоком глубинного смысла слов!

Созерцание конкретных предметов — это еще и покой, но покой, основанный на привилегиях, как постоянный покой взрослых растений, приносящий свои плоды. Плоды особые: как те, что порождены воздухом и окружающим миром, по крайней мере, судя по их форме и выбранному, из духа противоречия, цвету, — так и те, что обусловлены человеком, придавшим им суть; именно этим они отличаются от плодов другого покоя, сна, которые именуются грезами и производятся исключительно человеком, а значит, неопределенны, бесформенны, бесполезны и поэтому не являются настоящими плодами.

Итак, мое намерение — каким бы претенциозным и жалким оно ни показалось — заключается приблизительно вот в чем: я хотел бы написать что-то вроде «De natura rerum» [28] . Отличие от современных поэтов очевидно: я хочу сочинить не отдельные стихотворения, а цельную космогонию.

Но как осуществить это намерение? Я смотрю на современное состояние наук, в каждой из них на каждую отрасль отводятся целые библиотеки… Неужели я должен сначала все это прочесть и усвоить? На это не хватит и многих жизней. В огромной массе глубоких знаний, накопленных каждой наукой, с увеличением количества самих наук, мы теряемся. Наилучшая позиция, которую можно занять, — это считать все неведанным и незнакомым, гулять или валяться под деревом, на траве, и вновь браться за все с самого начала.

Пример того, сколь неглубоки вещи в сознании людей до меня: вот, в результате всех моих поисков, самое оригинальное из того, что думают или думали о гальке и о камне: «Каменное сердце» (Дидро);

«Бесформенная и плоская галька» (Дидро);

«Я презираю прах, из которого сделан и который с вами говорит» (Сен-Жюст);

«Я пристрастие питаю только к скалам и камням» (Рембо).

Однако! Камень, галька, прах — поводы для общих, хотя и противоречивых чувств, — я не желаю судить опрометчиво, а хочу оценивать по заслугам, и вы послужите мне, а позднее, всем людям для новых определений; их речи, обращенные к себе или к другим, вы снабдите новыми аргументами и — если мне хватит таланта — вооружите фразами, которые станут новыми изречениями и прописными истинами: вот и вся цель моих устремлений.

Цвет абрикоса, вот что трогает нас прежде всего; сгущенный до радостной полноты в закрытой фруктовой форме, он каким-то чудом обретается в каждой частичке мякоти — так же прочно, как устойчивый вкус.

А может быть, абрикос — нечто малое, круглое, из апельсиновой гаммы, почти без черенка, несколько тактов звучащее на цимбалах.

Впрочем, нота, о которой ведется речь, настойчиво мажорная.

Но слышна эта луна в ореоле лишь на полутонах, приглушенная, как на малом огне, бархатистой педалью.

Ее самые яркие лучи направлены в сердцевину. Ее крещендо — внутри.

Абрикосу не уготовано никакое другое деление, кроме как надвое: попка лежащего ангела или младенца Иисуса на пеленке.

И бурый крап, что сбирается к середине, красуется под наведенным в ложбинку пальцем.

Из этого уже видно, что именно, отдаляя от апельсина, могло бы сблизить его, например, с незрелым миндалем.

Но здесь, под бархатистостью, о которой я говорил, нет никакой светло-древесной твердыни; ни разочарования, ни обольщения: никаких павильонных лесов.