Черные яйца
Шрифт:
Это была чистая метафизика, и чисто российская метафизика, – предметы, годами лежащие на месте, вросшие в землю, казалось бы, навечно, на самом деле перемещались, меняли хозяев и даже место своего пребывания. Они могли числиться одновременно на нескольких складах, иногда даже в разных городах, они покупались и продавались и при этом как бы не существовали. И всюду, где о них заходила только речь, предметы эти, будучи фактически иллюзорными, несуществующими, приносили вполне конкретным людям вполне ощутимый доход. Строились дачи, покупались машины, а груды металлического или какого-нибудь иного лома продолжали
Огурцову эта механика была известна не досконально, но кое-какое, пусть и весьма отдаленное, представление о ней он имел. Вследствие собственной осведомленности, он сообразил, что кража (а Миша предлагал ему именно кражу, как не переиначивай ее название и какими виньетками не украшай) троллейбуса не закончится публичным расследованием на официальном уровне. То есть с привлечением милиции, следственных органов и прочая и прочая. Конечно, на этот троллейбус кто-то из руководства виды имеет, это ясно. Вещь просто «вылеживается» до поры, идея зреет. А он, Огурцов, ну конечно, вкупе с Мишей Кошмаром, эту чью-то идею похоронит.
Неприятности могут быть. Могут. Но – не обязательно. Огурцов – он на хорошем счету, он, что называется, «не привлекался», «замечен не был», «доверие оправдывал». А Миша – может быть, все на Мишу свалить?
– Я свалю, – сказал вдруг Миша, заставив Огурцова вздрогнуть. – В смысле, я уезжаю из города. Так что, думай сам. Дело сделаем вместе, деньги поделим... А там уж сам смотри. Я тебе могу сказать, что уезжаю я далеко. Так что – мало ли кто на студии болтается... Бесхозяйственность, усушка-утруска...
«Это он, что же, предлагает на него все свалить?»
– В общем, про меня здесь никто ничего не знает... Я птица перелетная. Понял меня?
– Кажется, понял. Ладно... Где этот твой администратор?
Дюк решил перейти на вино. Вообще-то он был крепок на алкоголь. «У тебя высокая толерантность», – говорил ему московский друг Рома Кудрявцев, завистливо покачивая головой. Но сейчас Дюк отчего-то пьянел очень быстро. Может быть, болтовня Огурца путала мысли, но комната вдруг начинала плыть перед глазами, Дюк снимал очки, протирал их, снова водружал на нос, предварительно зажмурившись и глубоко вздохнув, – кружение прекращалось, и минут пятнадцать Дюк мог общаться спокойно, но потом стены снова приходили в движение.
– Так что же? – прервал он монолог Огурца, который после виски, кажется, вовсе и не опьянел, лишь лицо его раскраснелось, глаза заблестели и речь, прежде унылая, монотонная, заиграла интонационными вспышками, неожиданными метафорами и многозначительными паузами. – Так что же – спиздили вы троллейбус?
– Ну да, конечно. Я к этому и веду. И знаешь, Леша?..
– Что? Стены закачались, медленно тронулись вправо. Мебель тоже начала медленно двигаться – пугающе-бесшумно и в разных направлениях.
– Мне стало страшно, Леша.
– Что, копать начали?
– Да ну, ты чего? Никто слова не сказал. Средь бела дня пригнали кран, трейлер, погрузили эту беду рогатую... Народу сбежалось – жуть. Все мои такелажники, работяги, администраторы, шоферюги из гаража – поглазеть...
– Правильно. Кто придумал?
– Что?
– Ну, чтобы средь бела дня.
– Я.
– Молодец. Так только и надо в
этой стране жить.– Ага. Я тоже подумал – чем открытее, тем лучше. В общем, толпа народу, все советы дают, майна-вира кричат... Погрузили – и привет. Последний, прощальный. Укатил наш троллейбус.
– А бабки?
– Бабки выдали нам с Мишей. По полной. Как договаривались.
– А Миша этот твой?
– А Миша, ты знаешь, свалил. В этот же день. Искали его, бегала реквизиторша, скандалила – мол, такой ответственный, такой хороший был работник. А тут – взял и прямо со съемок свинтил.
– Ну, ясно. Больше и не появится твой Миша. Не простой он, видно, мужик. Как ты думаешь?
– Хрен его разберет. Может быть.
– А что же страшно-то тебе стало? Из-за чего?
– Ты не поверишь, Леша... Я даже не знаю, как сказать...
Огурцов налил в граненый стакан вина и быстро выпил половину, помедлил и допил в два глотка остаток.
– Смотри, упадешь, – предупредительно заметил Дюк.
– Ну и что? Ну, упаду. Ты же сказал, можно у тебя остаться...
– Можно. А как же приятная застольная беседа? Какой смысл в таком нажиралове? Тупость одна... Извини, конечно.
– Смысл? Ты знаешь, я человек увлекающийся.
– Да уж, – ехидно заметил Дюк.
– Да, увлекающийся. И поэтому я все время хочу... Как бы это сказать...
– Ну-ну, – подбодрил Дюк. – Скажи уж. По старой дружбе.
– Хочу что-то изменить... И с хиппанами я тусовался, я же всерьез все это... Дети-цветы и прочее...
– Ясно. Много кто всерьез это воспринимал. Не ты один. Такие люди, знаешь ли, на это западали – о-го-го!
– Да знаю я... Все всерьез. И я всерьез. Изменить мир хотелось. И хочется, не поверишь, хочется...
– И что же мешает тебе, мой юный друг? – язвительно спросил Дюк. – Давай. Меняй.
– Нет, Леша. Я понял... Огурец уже заметно опьянел. Глаза его блестели, и вдруг Полянскому показалось, что его товарищ сейчас заплачет.
– Я понял, – продолжал Огурец, – что ни хера тут не изменишь. Воровство, Леша... Все здесь – воры. Все. И это – норма жизни.
– Сколько тебе лет, Саш? – спросил Дюк очень серьезно.
– Сколько... Двадцать три. А что?
– А ты, вообще, книги читаешь?
– Ну.
– Ну! И что, для тебя новость, что в России воруют? Воровали? И воровать будут?
– Нет, конечно, не новость, но чтобы так... Я, как троллейбус этот ебаный двинули, словно прозрел. Это же система! Система! Здесь же никакие человеческие законы не действуют. По человеческим, по, мать их еб, государственным законам, они должны были начать следствие, выйти на меня, арестовать, ну, или хотя бы просто допросить...
– Так ты что же, на преступление, – усмехаясь прервал его Дюк, – на преступление, понимаешь, пошел, без алиби всяких, безо всего? Ты, типа, ждал, что тебя арестуют?
– В том-то и дело, Леша... В том-то и дело, что я, как бы это сказать... Подсознательно был уверен, что ни хера не будет. Что никто искать не будет – кто троллейбус украл, кому он нужен... Потому что он уже давно украден. Но когда я это сделал, когда я увидел своими глазами – я охуел просто. Походил там директор транспортного цеха, поковырял пальцем в носу. Вздохнул тяжело и отвалил к себе в кабинет. И ничего. Ни-че-го! Врубись!