Черные яйца
Шрифт:
Этот новый ракурс открыл для него новые способы корректировки кармы.
Широкая, как лопата, рука парня со странным прозвищем Ихтиандр – Лео был с ним шапочно знаком – гладила маленькую аккуратную попку Маркизы, толстые пальцы скользили по шву джинсов, разрезающему на две равные половинки самую соблазнительную с виду часть тела искательницы истины.
– А Леков все еще играет? – заплетающимся языком спросил Огурцов и, окинув взглядом помещение крохотной кухни, сам себе ответил: – Не играет. Все уже здесь. Опять я все проспал.
– Играет, играет, – успокоил его Полянский. –
– Я хочу... – с трудом вымолвил Огурцов, – хочу но-о-вые пес... пес... ни...
– Да нет, – вмешался Царев. – Там тишина полная.
– Я все-таки... Позвольте, господа... Огурцов протиснулся между замершим с бутылкой в руке Лео и окончательно впавшей в мистический транс Маркизой, споткнулся в коридоре о тело храпевшего на полу Шапошникова и вошел в «концертную комнату».
Видимо, гастроли в компании с Лукашиной и Григоровичем действительно сильно подействовали на психику Василька Лекова. Причем, непонятно, хорошо ли подействовали, или не очень.
Василек играл – играл непривычно тихо, нежно перебирая струны, и пел длинную – даже включившись на середине, не слыша начала, можно было с уверенностью сказать, что очень длинную, – песню. Русский мотив, повторения слов – кажется, песня могла продолжаться до бесконечности. Пел, словно былину рассказывал.
Волосы Лекова были заплетены в несколько длинных косичек и перехвачены цветастой повязкой. Он был одет в белую рубаху с вышивкой, черные джинсы и какое-то подобие не то лаптей, не то мокасин.
В такт по-хорошему заунывной песне позвякивал медный колокольчик, висевший на веревочке, повязанной на запястье лековской правой руки.
– ...вот и все, Ванюша, – наконец закончил Леков.
– Все, ребята, все, вам же сказали, – замахал руками вскочивший с пола Яша Куманский. – Все, концерт окончен. Артист устал.
Куманский начал делать руками пассы, удивительно похожие на движения птичницы, выгоняющей гусей с чужого огорода. Разношерстная публика послушно потянулась в коридор. Журналист Куманский пользовался в музыкальной среде большим авторитетом.
Огурцов стоял, прижавшись к стене, – действия Куманского его не касались, он был здесь своим человеком и с удивлением думал о том, как влияет содержание песни и ее мелодика на поведение окружающих. Лекова понесло в славянские дела – и тут же пошли ассоциации с гусями. А гусь по древним поверьям – птица мистическая. Из царства мертвых прилетает и туда же возвращается. Когда зима настает. А сейчас как раз поздняя осень.
Огурцов с испугом посмотрел на выходящих из квартиры фанатов. Лишь бы они не в царство мертвых сейчас отправились...
С другой стороны – куда они отправляются, выйдя с «квартирника»? В свои мрачные новостройки, которые в конце ноября выглядят еще более уныло, чем обычно. Завтра промозглым утром на работу в воняющем соляркой автобусе. В институты, в которых, вне зависимости от профиля и направленности, первой и наиглавнейшей дисциплиной является – что? Правильно. История партии.
В Крым, что ли, махнуть?..
– Василий, скажи пожалуйста,
что это тебя потянуло в официоз?– Деньги были нужны.
– А если серьезно?
– А если серьезно, то они мне и сейчас нужны.
– Сколько же тебе нужно денег? Только не отвечай, как Шура Балаганов...
– Не отвечу. Мне нужно значительно больше, чем Шуре.
– Зачем же?
– Яхту купить.
– Какую яхту?
– Яхта под названием «Пошли все на хрен». Плавать на ней в нейтральных водах. И на звезды смотреть.
– Хорошо... Василий, а что ты думаешь вообще о роке? Меняется ли он у нас? И насчет Григоровича – он же был, так сказать, одним из первых рокеров, а теперь стал почти эстрадным артистом...
– Отчечественный рок всегда воспринимался как музыка протеста. А когда исчезло то, против чего был протест, – тут року и кранты пришли. Потому что настало время переводить рок на уровень высокой музыки. А с этим в России беда. Рок для нас чужд. Как чужд французам и немцам. Рок создавался внутри англоязычной среды. Там он и умрет. А насчет Григоровича – на самом деле он не был первым русским рокером.
– А кто был?
– Мусоргский.
– Ты любишь классику?
– Да. Очень.
– Литературу тоже классическую?
– Исключительно.
– Твой любимый литературный персонаж?
– Еврейская девушка Любочка Каксон.
– Кто?!
– Ну, помнишь, Яша, песня есть такая классическая. «А Любовь Каксон стороной прошла».
– Хм... Ясно. Скажи, если тебе так нравится еврейская девушка, хи-хи, Любочка, то что тебя так привлекает в славянской теме? В твоих новых песнях явственно прослеживается...
– А фиг его знает. Ничего меня особо не привлекает. Я пою то, что чувствую. И как чувствую. Портвейна дай, а? В горле пересохло.
– Последний вопрос. Как ты назовешь своего будущего сына? Или дочь? Вообще, какие у тебя любимые имена?..
– Гитлеркапут.
– Как-как?
– Гитлеркапут. Если у меня родится сын, я назову его Гитлеркапут. А что – очень патриотично. В духе времени и истории нашей страны. Гитлеркапут Васильевич Леков. А?
Где-то в глубинах космоса, в абсолютной тишине, среди светящихся шлейфов ионизированного газа беззвучно умирала звезда.
Вакуум был в этой области исключительно богат, породив обширные водородные облака, что протянулись на десятки световых лет.
Сквозь облака пробегали гравитационные волны, тревожа атомы водорода и подталкивая их друг к другу, создавая сингулярности. То тут, то там плотность водорода становилась больше. Другая случайная волна вскоре разрушала сингулярность, отгоняла атомы один от другого. Или не разрушала...
Волна кайфа все нарастала, обволакивая и унося куда-то...
...Когда плотность и масса сингулярности достигали некоторого предела, сингулярность, собственно, переставала был сингулярностью. Точнее, не переставала быть, а теряла право так называться. По достижении критического предела сингулярность становилась протозималью, гравитационное притяжение которой стягивало к себе вещество из периферийных районов облака. Постепенно формировалась протозвезда...