Чтение онлайн

— Конечно, идем, — ответил Лука, протискиваясь мимо меня.

Вдруг Леха заявил:

— Я дальше не пойду!..

— Почему?! — безмерно удивился я, внимательно посмотрев на него.

Похоже было, что из него вышел весь профессиональный запал. Мне даже стало жаль его, ведь целых три года я знал Леху совершенно другим. А теперь он сдал, и даже грандиозность происходящего не вдохновляла его.

— Я фотоаппарат потерял…

Только сейчас я обратил внимание, что он действительно без своей любимой 'мамии'.

— Это другое дело, конечно, — согласился я, смягчая его муки.

— Пойду домой… — добавил Леха, отводя глаза в

сторону.

— А… — пожал я ему руку, — ну иди…

Было ясно, куда он направит свои стопы — к консьержке. Я даже не завидовал, во-первых, потому что полюбить женщину из-за того, что тебе нравится только ее тело, — это вершина глупости, а во-вторых, Леха почему-то изменил своим принципам — консьержку звали не Таней, а это попахивало ретроградством. Но Леха был таким, каким был, и я не собирался его переделывать. Лука же вообще не заметил отсутствия Лехи.

Я закрыл входную дверь и уставился в плоский затылок Луки. Больше ничего нельзя было разглядеть. Меня так и подмывало спросить, кто стоит за черными ангелами, то бишь жуками, но я знал, что он все равно не скажет правду, как не скажет правду о маленькой катастрофе в масштабах солнечной вселенной: столкнулись два мира, и все как воды в рот набрали. Да об этом надо кричать на каждом углу! Надо что-то делать, а не вести закулисные переговоры, бросив свой народ на произвол судьбы. Видно, за нашими спинами шел большой торг: как всегда делили пирог под названием 'власть и деньги'. Я почему-то подумал о транснациональной корпорации 'Топик'. Наверняка она уже раз двадцать нагрела руки. Нам, маленьким людям, оставалось только жить по совести и по чести. И то эту честь и совесть попирали кому не лень. Поэтому последние сомнения покинули меня. Я чувствовал, что отныне руки у меня развязаны и что я поступлю так, как считаю нужным, невзирая на чьи-то высокие планы. Только я пока не знал и не понимал, что именно сделаю. Конечно, временами я сомневался в себе, но что было делать?

Мы подождали, пока не привыкнут глаза. Стало заметно, что по обе стороны коридора находятся комнаты, из-под дверей которых пробивается слабый свет.

— Наверное, это… как это называется? — Он повернулся ко мне, оголив в улыбке зубы.

Вот что значит пить одно молоко — зубы у него были большими и белыми — такими белыми, что светились в темноте, как у вампира.

— Коммуналка? — спросил я, вспомнив, еще в прошлом веке Санкт-Петербург славился подобными общежитиями.

— Точно! — коротко произнес Лука, открывая первую дверь справа.

Это была очень большая кухня. В ней мог поместиться целый взвод и еще осталось бы место для танцев. В квартире давно никто не жил. Мы не обнаружили на кухне даже холодильника, а полки в шкафах оказались окропленными слезами местных тараканов, чей тощий вид наводил на унылые рассуждения о бренности существования. Дальше по коридору находился туалет на одно очко. А за туалетом — комната, где стояли диван и стол. Стены были ободранными и голыми. На подоконнике в горшке сиротливо торчал сухой цветок. Пол был покрыт пылью, и ясно было, что сюда никто не входил, по крайней мере, лет десять.

— Странно… — протянул Лука, — блондинкой здесь и не пахнет…

Он покосился на меня и саркастически хмыкнул. Однако ошибался — пахло не блондинкой, а слабым запахом навоза. Я был почти уверен, что мы на пути в 'зазор' мира, о котором вдохновенно говорил Курдюмов из Смольного.

— Ну и ладно, — сказал я, не желая

сдаваться. — Не здесь, так в Девяткино…

— В Девяткино поедешь сам! — заявил он, кисло поморщившись.

— Поеду, — согласился я, открывая дверь в следующую комнату.

Здесь было еще пустее, потому что не было даже никакой мебели, зато во всю стену красовался рисунок, выполненный углем в стиле древней формы — бык, павший на колени перед оравой охотников. Только у быка почему-то была козлиная морда и рога, как у черта. Но больше всего он походил на черного ангела. Лука снова хмыкнул, хлопнул дверью и, миновав одну дверь справа и одну дверь слева, наугад открыл дверь, которая отличалась от других, как дворец от халупы, и замер.

— Ну что там? — спросил я, подходя и заглядывая ему поверх плеча.

Вероятно, эта была отдельная квартира, состоящая из анфилады комнат с очень изысканной мебелью из карельской березы. Даже запах здесь был какой-то смолистый.

— Ха! — усмехнулся Лука, — стоило сюда прийти, чтобы поглядеть на это: гостиный гарнитур 'Александр III', фарфоровые люстры наполеоновского периода и… — он взял со столика, у которого были изящные гнутые ножки, — лампы из мастерской архитектора Ляже…

Мы прошли еще через две комнаты, на стенах которых висела абстрактная живопись. Кажется, в университете, когда нам читали историю искусств, я прогулял часть лекций, потому что теперь, глядя на картины, не мог вспомнить ничего подходящего. Зато сказал Лука:

— Джексон Полак из Вайоминга. 'Фреска' 1943 год… Подлинник.

Впервые в его голосе прозвучали уважительные нотки.

— А эта? — спросил я, показывая на очень большое полотно, которое занимало расстояние между двумя колоннами.

— Это Арчил Горки 'Водопад'.

— И это тоже Арчил?

— Нет. Это Полак. Последняя его картина, 'Портрет и мечта'. А следующая Ли Краснер — 'Образная поверхность'. А вот там — Де Коник.

Теперь я вспомнил: большая часть частных коллекций в пятидесятых годах прошлого столетия перекочевали в Европу, потому что США стали бедной страной, и Питер богател на глазах.

— А эта?

— Полак… 'Голубые полюса', 1952 года. Он создавал картины с неустойчивой композицией. Знаешь, что это такое.

— Знаю, — пробурчал я.

Лука снова начал зазнаваться. Вообще, на мой взгляд, его заносило по всяким пустякам. Нос у него от этого только задирался.

Лука подошел и благоговейно прикоснулся к поверхности картины. Видать, его пробрало. Он искоса взглянул на меня — заметил или нет я его слабость.

— А вот эта? — я ткнул пальцем в картину, выполненную каплями в черном цвете. Конечно, я был далек от мысли, что могу создать нечто подобное, но, как всякий дилетант, воображал, что просто мои краски легли бы несколько иначе, но разве картина от этого стала бы хуже? Мне даже показалось, что художник увлекался символами больше, чем требовала концепция.

— Это Полак, но в период депрессии. Он писал черной эмалью, которую наносил стеклянной ложкой. Иногда ложка ломалась у него прямо в руках. Бурые пятна — это кровь.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил я с любопытством.

Я склонен был считать, что он меня в очередной раз разыгрывает, ведь у Луки было такое непроницаемое лицо и он всегда выдавал вам то, чего вы не ожидали.

Он спросил меня грубо:

— Думаешь, на Земле живут одни болваны? — намекая, что я с Марса. — Впрочем, кому это теперь нужно!