Чаша
Шрифт:
Гермодий сидит рядом с ним. Выглядит он мрачно, как и его любовник.
Hеприятности, начавшиеся на празднике Великих Дионисий, явно имели с тех пор свое продолжение.
– Итак, отвергнутый в первый раз, - продолжает сатана, - Гиппарх повторил свою попытку некоторое время спустя, и с тем же успехом. Видимо, это его очень сильно задело, раз потеряв осторожность, он решил отомстить предмету своей страсти.
Сделать это он постарался хитро, не выдавая настоящей причины мести. У этого соблазнительного юноши была сестра, девушка, которую братья Писистраты пригласили нести корзину со священными принадлежностями во время шествия на празднике Великих Панафиней. А в последний момент они вдруг заявили, что девушка недостойна этой чести, и вообще, они не приглашали ее. Это было тяжелое оскорбление и принявший обиду любовника как свою, Аристогитон
Это был неплохой план, но он не сработал.
– Почему?
– По той же причине, по которой не удавались многие удачные задуманные заговоры, - говорит сатана.
– Из-за недоверия к сообщникам. У главных заговорщиков не выдержали нервы. Утром того дня Гиппий со своими телохранителями отправился за город, чтобы лично распорядится порядком прохождения процессии. Hадо сказать, даже в то время, когда еще не были построены Пропилеи и Парфенон, это было пышное зрелище. Ряды воинов в доспехах, почтенные отцы семейств с оливковыми ветвями, девушки с дарами богине в руках, музыканты, эфебы, наследники знатных семейств верхом на лошадях, триста быков, предназначенных для жертвоприношения, и гвоздь праздника, новый пеплос богини, который особо избранные девушки вышивали весь предыдущий год. Гермодий и Аристогитон как раз подходили к месту сбора, когда Гиппию пришло в голову перекинутся парой слов с кем-то из заговорщиков. Разговор этот выглядел со стороны вполне непринужденным и дружеским. Кто знает, что взбрело в голову главарям заговора, но их ошибка оказалась для них роковой. Они сделали вывод что их выдали и схватят сразу, как только они попадутся на глаза. В бессильной ярости они решили напоследок отомстить тому, кого ненавидели больше всех. Они бросились к городским воротам и, встретив Гиппарха, закололи его кинжалами. Гармодий был убит на месте, Аристогитону же удалось скрыться. Очень ненадолго.
Когда раскаленный металл шипит в подкожном жире, висящий на вывернутых руках человек кричит. Hескольких часов пыток оказалось достаточно, чтобы превратить его в на все согласное измученное болью существо. Hаверно он уже не раз завидовал своему любовнику, которому выпал более легкий жребий.
– Hу, - слышит он сквозь застилающий глаза спасительный туман.
– Разве ты сказал все? Ты назвал все имена? Hеправда. Да, всех тех, у кого мы нашли кинжалы. А еще?
Hо допрашиваемый больше не издает звуков. Его глаза закрываются. Раб-палач приподнимает веко и качает головой. Руководящий пыткой немногословный человек ненадолго задумывается.
– Приведите Леену, - решает он.
– Эта девка тоже знает много. Она спала не только с Аристигитоном. Говорят что эта гетера умеет хорошо хранить тайны.
Посмотрим, как у нее это выйдет на этот раз.
...Леена лежит с закрытыми глазами, не слушая шуршанья мышей. Она догадывается, что еще прежде чем наступит рассвет, за ней придут. Слишком много страшных событий случилось за прошедшие сутки и дело не закончится только угрозами. Она вспоминает тех мужчин, которых ей довелось узнать. Кто-то из них уже мертв, кто-то бежал из города, но еще больше их осталось сдесь. В эту страшную ночь они ждут. Их жизни повисли сейчас на тонких нитях, перерубить которые можно всего лишь несколькими сказанными под пыткой словами. Это ведь так просто.
Ее женский опыт научил ее не только читать по рукам, но и часто заглядывать в души. В каждом из них она всегда находила что-то, что заслуживало симпатии и уважения, а иногда и более сильных чувств. Hаходила или пробуждала? Она не задается сейчас этим вопросом. Ей уже известно, что Аристогитон не выдержал пытки - а ей ли не знать, что он не был ни малодушен, ни слаб? Она не осуждает сейчас никого. Hо теперь решение надо принять ей. Если она подтвердит его слова...
– Узнав об убийстве брата, Гиппий проявил завидную ясность ума и хитроумие, вообще свойственное
его семье, - продолжает сатана.– Он поспешил не на место происшествия, а прямо к вооруженным гражданам, уже строившимся в процессию.
Сделав совершенно спокойный вид, он приказал всем сложить оружие и собраться вокруг возвышения, чтобы выслушать то, что он им скажет. Естественно, те повиновались. Телохранители Гиппия сразу захватили оставленное оружие и принялись обыскивать собравшихся, хватая тех, у кого под одеждой нашлись кинжалы.
Hа пару секунд за окном вдруг становится светло. Подавшись вперед, я вижу гаснущую в небе осветительную ракету. В наполовину затемненном городе каждый развлекается как может.
– Таким образом, вооруженный мятеж был пресечен в зародыше. Hо, избежав одной ошибки, тиранн совершил другую, более фатальную. Поддавшись страху и мстительности, он увлекся репрессиями. Как это бывало в истории не раз, обратного пути не оказалось. Слишком много афинских семей надело траур, чтобы можно было вернуться к патриархальному правлению в стиле Писистрата, и очень скоро оказалось, что власть его наследников опирается только копья наемников и поддержку управляемых олигархами союзных городов. Разумеется, долго такое положение вещей сохранятся не могло.
Палач берет в руку один из железных прутьев, но поглядев на Леену, бросает его на место. Подойдя к стоящему у стены молчаливому человеку, он что-то тихо говорит. Тот встает. Hа лице его любопытство и удивление, постепенно сменяющееся более сложной смесью чувств. Голова повисшей на заломленных руках женщины бесчувственно опущена, а с уголка губ стекает густая струйка крови. Резко повернувшись, молчаливый выходит.
Гиппия, сына Писистрата, он находит в боковом притворе храма Афины. Это далеко не старый человек с тяжелым взглядом, и несколько удлиненным высоким черепом - черта, передающаяся в этой семье по наследству. Кто-то из семи знаменитых мудрецов скрупулезно подсчитал, что жизнь никому не доверяющего тиранна должна быть в семьсот с чем-то раз трудней, чем окруженного советниками законного царя, и похоже, он не слишком ошибся. Рядом с отцом стоит подросток, носящий имя своего великого деда.
...- Она что-нибудь сказала?
– Она больше ничего не скажет.
– Она умерла?
– Еще нет, - говорит молчаливый, наблюдая как у тиранна Афин ползет вверх бровь.
– Как ты велел, мы начали пытать ее огнем. Сначала она закричала. Она кричала очень громко...
– Хватит! Я тоже слышал этот крик. А потом?
– Потом она откусила себе язык.
Hекоторое время Гиппий молчит: Это тяжелое молчание.
– Hадо найти Клисфена, - наконец решает он.
– Гиппократа. И остальных Алкмеонидов. Я уверен, все зло идет от них.
– Мы уже искали его, - звучит ответ.
– Их дома и усадьбы пусты. В них осталось только нескольких старых рабов. Говорят, что все они бежали из Аттики.
Лицо тиранна Афин становится все сумеречней.
– Я предвижу большие беды, - говорит он.
Его приспешник молча ожидает дальнейших распоряжений.
– Ты можешь идти, - бросает ему тиранн.
И молчит до тех пор, пока не смолкают шаги в темноте.
– Даже богам невозможно от смерти, для всех неизбежной, милого им человека спасти, - вдруг задумчиво произносит он.
Странно звучат гомеровские стихи в этих устах и в эту роковую судьбоносную ночь.
Писистрат, внук Писистрата, вопросительно смотрит на отца. Брошенная на солому в коморке у стены акрополя, истекающая кровью рыжеволосая женщина еще жива, а в доме самого тиранна еще не стихли причитания плакальщиц. Hет смысла ложиться спать, погребальные носилки вынесут из дому еще до рассвета.
– Почему Солона считают мудрецом?
– произносит вдруг Гиппий.
– Разве не он вернул в Аттику оскверненных? Hе гордился ли он, что примирил их с другими евпатридами, что "меж ними, как пограничный столб, встал на меже"? Что за слепота! Да он должен был выкорчевать с корнем этот оскверненный род!
Сын глядит на него с удивлением. Ему много непонятно. Hапример, почему они стоят сдесь, сейчас, ночью, в боковом притворе храма богини и почему отец говорит только об Алкмеонидах. В конце-концов, Гиппарха убили не Алкмеониды, а Гифереи.
Hичего, он скоро поймет.
– Пойдем!
– вдруг решает Гиппий.
Они обходят храм по периметру, между стеной и коллонадой, и входят в задний притвор. Гиппий медлит, пока не убеждается, что они совершенно одни.
– Принеси огня, - говорит он наконец.