Чаша гладиатора
Шрифт:
– Артем?! Будь ты неладен! Чтоб тебя разорвало!
– Здоров, Незабудный! Недаром так тебе фамилия. Не забыл, старый. Повертался.
И каждый из стариков, проталкиваясь к Артему, еще издали здоровался:
– О-о-о, бедолага! Мы думали, совсем ты от нас отломился, Артем.
– День добрый, старый чертяка!
Старики, сгрудившись вокруг Незабудного, громко крякали, утирали усы, лобызались с Артемом Ивановичем и крепкими еще кулаками били чемпиона в плечо и в грудь, в которой только гудело что-то от этих ударов, способных бы с первого же раза повалить любого другого человека.
Большинство из них помнил и узнавал сейчас Незабудный. Вот могучий Павло Лиходий, глава целого рода прославленных забойщиков. Вот веселый юркий Микола Семибратный. Жив еще старик, не сдается. Подошел и Макар Зелепуха,
– Что толку-то в стоячку да под сухую!
– сказал старик Лиходий.- Пошли, браты, в буфет.
И Артема Незабудного повели в уютный зал, где люди толпились у стойки, блиставшей всеми традиционными ресторанными дарами. А над стойкой он увидел старые часы с кукушкой. Да, это были те самые часы, что висели когда-то в трактире, который так и звался "Подкукуев-ка", или "Кукуй". Давно уже, видно, кукушка не отсчитывала часов. Где ей было угнаться за новыми временами. Она так и застряла в окошечке своего домика, вытаращила глаза, раззявив беззвучно клюв. Откуковала, видно, свое зозуля и теперь молча уставилась из своего окошка на новую эпоху.
Но здесь, в буфете Дворца шахтера, по-прежнему встречались вечерами вышедшие на пенсию, но еще по-шумливавшие старики шахтеры.
Сдвинули столики. Артема Ивановича усадили на почетное место, в центре. И пошел большой, хороший разговор.
– Так,- сказали старики и выпили все враз.- Значит, вотрь сянте, говоришь? Ну, нэхай так. Сянте так сян-те. Будем здоровы!
Хорошо. Значит, выпили по-французски. "Вотр сантё. Ваше здоровье!" По-немецки уже пили: "Прозит!"
Теперь все налили себе кружки сызнова.
– Ну, в Италии, чай, был?
– спросил старик Зеле-пуха.- Давай же выпьем тогда и под итальянский разговор. Это как будет?
– У них, у итальянцев, пьют таким манером,- объяснил Артем,- сперва, стало быть, нальют и говорят: "Салюте!" А потом встают и друг дружку издаля приветствуют: "Чин-чин". Вроде как бы, мыслится, чокнулись.
– Вот и хорошо, выпьем чин-чином,- подхватил За-лепуха.
Все шло отлично. Старики были довольны.
– Культурно сидим,- говорил кто-нибудь из них время от времени. Не раз, конечно, за этот вечер вздохнули старики, вспоминая тех, кто уже давно выбыл из числа посетителей Подкукуевки и либо лежал на погосте, либо почил где-то в братских могилах, либо сгинул без вести в годы войны. Понурив седые головы, помянули старики и многих сыновей - своих и чужих, не вернувшихся домой,война поубивала...
И смолкали все. Кто осторожно слезу выковыривал из морщины, кто медленно ставил перед собой тяжелый, добела стиснутый кулак на столешницу.
Незабудный заметил, что у многих горняков на почетных мундирах рядом с трудовыми медалями и орденами красуются ордена боевой славы, партизанские медали. Приподнял пальцем на груди у Перегуда одну такую. И о каких только удивительных делах, о каких походах неслыханной дерзости - и о смелых рейдах, оглушавших оккупантов, и о безмолвной муке окружения, когда любой шорох мог привести к гибели, и о добровольном неистовом труде на подмогу фронту - обо всем пересказали в этот вечер Незабудному старики под давно уже не кукующей деревянной зозулей. Они побуждали друг друга к рассказу, сами же перебивали и снова, как говорится, "делали подставу"
для разговора. Только и слышалось:– А ты расскажи ему, Павло, как наши хлопцы у них генерала кончали и весь штаб с адъютантами... Чего ты головой крутишь? Ведь ты, черт старый, сам тогда им штаб запалил зажигательной полбутылкой. Так все и полыхнуло...
– Да что про то!.. Ты лучше вот что... Помнишь, как пехом с тобой тысячу километров, а то и поболе топали через фронт. И все ночью. Днем где заховаемся, а как стемнеет - ходу! С нами еще человек шесть было. Пооборвались все, наголодовались - это жуткое дело! Чуть не голяком, и кости наружу торчмя торчат. Кто вовсе босый, а кто на одну ногу обутый, а с другой товарищу обужку дал. Чтоб хотя на одной топал. А все же до своих продрались.
– Нехай кто про жинок наших скажет! Как они с малыми ребятами мыкались по эвакуациям. Как за тем Уралом руки себе морозили. Танки в нетопленных цехах собирали. А стужа такая, ветер сибирский... До того мороз, что поверишь, Артем, какую, бывалочи, железку ни хватишь, так шкура с пальцев начисто и слазит. К железу как прикипает... А рукавиц не хватало. Живым мясом брали.
– А лучше спытай у Миколы Семибратного, как он в платяном шкафу, проще сказать - в гардеробе, три месяца жил, на манер той моли, чуть от нафталину не задохнулся... Он в хате одной сховался, как на разведку ходил. А в ту самую хату немецкого полковника жить поставили. Ну и попал наш Микола Васильевич. У двора часовой день и ночь. Ходу уже никуда из хаты. Хата, спасибо, большая, три горницы, так полковник за стенкой в одной, а Микола наш в другой. Хозяин был свой, наш человек. Оборудовал в шкафу все, как полагается. Ведерко с крышкой приладил там. Ну конечно, кормил чем мог. Днем, когда полковник в штабе своем, Микола из шкафу выходил, вентиляцию шкафу и себе променаж делал по горнице... Ну, после, конечно, они того полковника самого же кончили и в шкаф заместо Миколы определили.
– И про то, как восстановляли после шахту у нас. должен знать! Вентилятор взорванный был немцами. Так мы, веришь, в противогазах работали, чтобы как скорее дело наладить. Более десяти часов на-гора не выходили.
– Да, друг, досталось нам тут... На голом месте сызнова жизнь заводить пришлось. Но корень-то наш никому уже не вырвать. Нет. Он глубоко пущен. Вот и пошел, пошел снова в рост. Сам видишь...
– О, Артем, то еще не диво, что тебе сказывали... А вот, веришь, по двести пятьдесят граммов хлеба было... да какой там хлеб, отруби да жмых. И вот, веришь, по двенадцать часов кряду рубили. Тут еще тогда от Ленина комиссар приезжал.
– Да тю, сдурел ты! То же в двадцатом году было, как белые шли.
– Ой, твоя правда, трохи заблукался...
Потом пришел знаменитый вожак комплексной бригады, знатный шахтер, депутат Верховного Совета Ники-фор Колоброда. А с ним и ребята из его бригады, державшие уже второй год знамя по всей округе. Это было замечательное содружество, как они сами себя называли,- коллективноопытники. Они действовали по правилу: лучшее от каждого - коллективу, лучшее от коллектива - каждому. Таков был их девиз. Они раз навсегда покончили со старым профессиональным скрытничест-вом, когда один таил свой рабочий секрет, свою трудовую хитринку от других. У них все шло в общий котел. Кто был послабее, тот учился у более сильных и опытных. А сильный перенимал то, в чем был сам слабей ученика. Проходчики, забойщики, крепильщики работали сообща, помогая друг другу, делясь каждой находкой, всяким новым соображением. Комплексная бригада Колоброды работала уже в счет шестидесятого года, на несколько лет перевыполнив все годовые задания. Так рассказали Неза-будному старики.
– Знакомься, Артем... Депутат наш. От нас выбранный. Можно так сказать, член самого правительства...
А Незабудный смотрел на сравнительно невысокого и не так чтобы уж очень плечистого, хотя крепко скроенного, сутуловатого человека, с маленьким красным эмалевым флажком на лацкане, смотрел и думал: "Вот уже в счет шестидесятого года дает, а я никак свои долги за восемнадцатый год заплатить не могу, и вовек мне не рассчитаться..."
Еще теснее сдвинули столы и снова налили кружки пивом. Но Колоброда, уважительно поприветствовав новоприбывшего, поздравив его с приездом, застенчиво отказался от новой кружки. Он объяснил, что у него дома семейный праздник и дочка обидится, если отец не придет вовремя...