Час Ангела
Шрифт:
А Полина тем временем совсем закручинилась. Теперь она сидела, подперев рукой подбородок и раскачиваясь из стороны в сторону, слёзы ручьём текли у неё из глаз. Зрелище невыносимое, прямо-таки душераздирающее.
– Тётушка, - вдруг вспомнила Кира, - а ваш дом в Одессе, в нём-то жить можно?
И без того плаксивое лицо ещё больше сморщилось:
– Разве ты не помнишь? Как случилась та история с твоим папенькой, так мы с Тонечкой дом-то и продали.
– Какая история, тётушка? Я ничего не знаю.
– Точно, я и забыла: Тонечка не хотела, чтобы ты знала. Но теперь уж скрывать нечего. Твои родители как обвенчались,
– И был суд?
– Нет, до суда не довели. Нашлись деньги. Уж как там они с бумагами в сейфе смешались и не заметили их - не знаю. Но нашлись. И лишь мы трое знали, как они в сейф попали. Мы с Тонечкой тогда дом в Одессе продали, а Сергей деньги в сейф подложил. Только всё равно пришлось им отсюда уезжать. Под Варшаву папеньку твоего перевели. И Григория куда-то отправили.
– Так кто же взял деньги?
– Не знаю, Кирочка, не знаю. Но не Сергей - это уж точно. И дружбе их с Григорием конец пришёл. Дуэль у них была...
– Папенька никогда бы так не сделал. Значит, это Григорий Александрович... А ты знаешь, кому дом продали?
– Конечно, знаю. Софья Григорьевна купила. Выгодно купила. Дом не меньше двадцати тысяч стоил. Он же каменный, в три этажа. Там восемь квартир сдавалось. А она за пятнадцать взяла.
– Скажи, Полинушка, а папенькин родовой дом в Каменецке кому завещан? Мачехе?
– Мачехе? Какой мачехе?! Ты что это сегодня? Такие вещи странные говоришь! Тонечка с мужем вместе погибли. Откуда мачеха?!
– Прости, тётушка, это я что-то перепутала...
– Ничего себе - "перепутала"!
– сердилась Полина, - а дом в Каменецке - твоё приданое. Твой он, этот дом.
– Вот и хорошо, Полинушка. Ты там жить станешь, и хозяйкой его будешь. Не нужен нам Петербург. Вот найдём здесь кое-кого и уедем.
– Нет, ни за что! Это твой дом, - упрямилась Полина.
– Всё, решено: ты жить там станешь. И не спорь со мною, - она строго сдвинула брови и обняла Полину, - лучше скажи, что Григорию к обеду подать надобно. Что он любит?
Полина чуть приободрилась. Ей понравилось предложение жить в далёком от Петербурга Каменецке. Она вытерла слёзы и стала перечислять любимые господином Ивановым блюда:
– Обед соберём самый простой. Закуски всякие - это само собой. А вот первое блюдо - консоме с пашотом. На второе подадим говядину жареную и суфле из картофеля, ну и, разумеется, компот в бисквите - он его любит. Только надо помочь Аглаше. Ну да с этим мы справимся.
Они справились. Всё прекрасно получилось: и консоме, и суфле, и бисквит. Кира даже успела уложить тётке волосы в приличную причёску. А ещё она стащила у Софьи Григорьевны платье, которое та давно не надевала, и заставила тётку влезть в него. Полина попыталась было сопротивляться, но Кира была непреклонна. Получилось очень неплохо. Когда Софья Григорьевна об руку с Григорием Александровичем вошла в столовую и увидела изменившуюся подругу, у неё сделалось сначала удивлённое, а потом странно неприязненное выражение лица. Но она сдержалась и ничего не сказала.
А Кира разглядывала господина
Иванова. У неё складывалось впечатление, что тот ничуть не изменился. Таким подтянуто-молодцеватым, с идеальной выправкой, она видела его в той своей - другой жизни. Но были и отличия. Этот господин Иванов отличался от того господина Иванова наличием нелепого фатовства, глупым бахвальством и чрезмерной самоуверенностью. О чём бы ни зашла беседа, он тут же бесцеремонно вмешивался, переводил её на себя любимого и никому не давал рта раскрыть, напористо излагая своё видение предмета разговора и ничуть не сомневаясь, что его мнение самое правильное. При этом он кривил рот в снисходительной усмешке и крутил и без того лихо закрученные усы. А когда Кира поймала на себе его липкий взгляд, ей стало совсем тошно. К тому же она в очередной раз попала впросак, поинтересовавшись, как идут дела на фронте.– Осада Антверпена уже закончилась?
– Кире вспомнился учебник истории, который был в её школьной библиотеке. Там, конечно, описывался ход Первой мировой войны, но не очень подробно. Она смутно помнила, что в октябре 1914 года немцы взяли Антверпен. Её вообще удивляло отсутствие в разговоре темы войны, словно это никого не касалось.
Все замолчали и уставились на неё.
– При чём тут Антверпен?
– удивилась Софья Григорьевна.
– Но война же идёт? И Россия воюет?
– в свою очередь удивилась Кира.
– С чего вы взяли, что Россия где-то воюет?
– усмехнулся господин Иванов, - это кому же в голову может прийти бредовая идея с нами воевать?
– Но разве 1 августа Германия не объявила войну России?
– понимая, что спрашивает зря, Кира смутилась и покраснела.
– Какая чушь! Что-то ты совсем, матушка, сегодня...
– Софья Григорьевна не договорила, только кинула сердитый взгляд на Киру и отвернулась.
Софья Григорьевна была крайне недовольна: сначала эта возмутительная выходка Полины, надевшей без спроса чужое платье, а теперь ещё и девчонка с дурацкими вопросами отвлекает внимание обожаемого Гришеньки на себя - вон как он косит глазом в её сторону.
Кира уже поняла, что не стоит задавать лишних вопросов, и сидела, молча опустив голову. Но на этом неприятности не кончились. После обеда, когда все перешли в гостиную, Кира сбежала к себе. Она решила немедленно заняться "записной книжкой". Но тут без стука к ней вошёл Григорий Александрович.
– В чём дело?!
– возмутилась Кира, - как вы смеете входить без стука?!
– Ах-ах, какое негодование! Как пылают твои глазки!
– он двинулся к ней и сделал попытку схватить её. Кира отскочила:
– Немедленно убирайтесь!
– прошипела она.
– Ну-ну, хватит притворяться! Ты же глаз с меня не сводила всё это время. Что ж теперь-то кочевряжиться?
– и он поймал её руку.
Но дверь распахнулась, и на пороге появилась Софья Григорьевна:
– Так я и знала, - гневно заявила она, - Полина, иди сюда! Посмотри, что устроила твоя дорогая племянница!
Полина выглянула из-за плеча Софьи Григорьевны.
– Кирочка, что происходит?
– пискнула она.
– Господин Иванов, видимо, ошибся дверью, - вскинув голову и глядя на Софью Григорьевну, ответила Кира, пряча за спину руку, на запястье которой остались следы пальцев Григория Александровича.