Бочка
Шрифт:
Это означало, что голодный крестьянин по указу от седьмого августа тридцать второго года получил срок десять лет и пять лет поражения в правах. Или мужики отвечали двумя словами: за колоски!
Жесточайшее это наказание получали те, кто либо до уборки хлеба срезал колоски, либо собирал их на стерне после уборки. Стоило только обнаружить у человека сумку с колосками, и он уже объявлялся злейшим врагом.
– За колоски - удивляюсь, - говорил Вольдемар.
– У нас в Латвии колоски не собирали. Голодных не было, да и колоски не валялись. Разучились теперь хлеб убирать. Позор! И другие ваши статьи - позор. Дождь накрапывает, а малограмотные,
Мы аккуратно заполняли черпаками на длинных ручках пузатую большую бочку, поставленную на низкие дроги - под ними висело грязное ведро в подтеках, когда подошел к нам невысокий зека, пригляделся к работе и сказал:
– Вряд ли кто вам позавидует...
– Завидуют, - ответил Вольдемар.
– Девятисотку в зоне только нам дают, да еще и по пирожку достается, если санинспектор похлопочет. Ручка у черпака длинная, рукавицы плотные, на известь и карболку начальство не скупится, за спиной бригадира нет. Ветер в затылок. Завидуют, браток.
Невысокий зека с печалью в крупных глазах чуть навыкате спросил Леонова, далеко ли тот отвозит нечистоты из лагеря, а мне сказал, когда он уехал:
– Знаю то место. Овраг за свалкой. Льете золото в прорву. По дороге слева - четыре дома, подальше - два. От деревни остались... Народ пробивной там.
– А где нет пробивных, - ответил я.
– Одним война, а другим нажива.
Как на воле, он подал мне мягкую, нежную руку:
– Наум Абрамович, в прошлом инженер.
Живет он в бараке пересыльных, прибыл к нам недавно. Двойные нары. Теснота. Он говорил негромко, четко, словно бы выделяя каждый звук, хотя плохо произносил "р".
– Имею две новые простыни.
– Инженер отступил от грязи.
– Жена позаботилась. Не поможете ли продать? Боюсь ходить по баракам.
– Простыни?
– Я подумал.
– В больнице они есть. В бараках их не бывает. И едва ли кому нужны простыни.
– А рубашка новая? Ткань дорогая.
– Рубашку придурок возьмет за пайку. Шестисотку дадут.
– Мало! А нельзя ли вашему помощнику простыни и рубашку вывезти за зону и продать? Каким образом?
– Он усмехнулся.
– А очень просто. В тех домишках наверняка торговки живут... Под городом оборотистые. И вам перепадет.
Я призадумался. Заманчивое предложение. Но придется искать покупателя. А донос? Леонова законвоируют. Я попаду в карцер. Сказал Науму Абрамовичу:
– Риск большой, а выгода чепуховая.
– Никакого! Слушайте Наума. На вахте не будут с пристрастием обыскивать вонючую бочку. Я уже издалека видел - вахтер торопит его проехать в распахнутые ворота. Положит простыни под свою подстилку, сядет, привалится спиной к бочке. А рубашку надеть. За милую душу проедет.
– А обратно как? С маслом или хлебом?
– Хлеб на ломти, за пояс, масло в сапоги, за голенища. Под рубахи не заглядывают. Без торговли мир никогда не жил.
Леонов молча выслушал меня и отказался взять простыни. Я сказал об этом Науму Абрамовичу.
– Жаль.
– Он приподнял плечи.
– Подождем. Авось образумится. Как говорится, смелый там найдет, где робкий потеряет. Только бы не украли у меня простыни.
Дня через три Леонов в каморке сказал мне:
– Находится покупательница на простыни
и рубашку. Легко вывезу, а вот обратно с продуктами... Ну, не сразу взять? А?– Он рассмеялся. Попробуем.
Я видел издалека - на вахте дежурный живо распахнул ворота, проводил лошадь с бочкой, значит, простыни и рубашка Наума запросто перебрались за ворота. Оставалось ждать возвращения Леонова.
Латыш Вольдемар, деловито орудуя метлой и лопатой, вспоминал, по обыкновению, свою Латвию. Не знали горя двести двадцать годочков под властью России, а каких-то два годочка тому назад попали в кабалу - петля на шее. На прежнюю Россию не сердится он, жена из русских, и себя считает русским латышом. В шестнадцатом году на войне с Германией за смелость и мужество получил орден Святого Георгия, хотя позже и был защитником революции. Сто первый раз повторил: если бы не латышские стрелки большевикам в Москве не удержаться у власти при схватке с эсерами.
– Поживали бы теперь и добра наживали. Без уравниловки и царства лентяев. У одних плохо лежит, а у других брюхо болит, и хочется сожрать чужое. Революцию брюхо сделало. Покорились нужде.
Появился хозяин простынь и рубашки.
– Не волнуйтесь, Наум Абрамович, - сказал я ему, - не обманем в случае успеха. Пройдите подальше за барак, а я с дороги понаблюдаю за проездом бочки через вахту.
Распахнулись ворота. Вахтер на ходу заглянул в пустую бочку. Леонов медленно проехал к уборной в глуховатом углу зоны, поставил телегу с бочкой, где полагалось, и достал из-за пояса плоские ломти белой булки, а из сапог вытянул масло, завернутое в лоскутья клеенки.
– Хлеб согрелся малость, а масло чуть не растаяло. Завтра тетка добавит хлеба и масла.
– Он подтянул голенища сапог.
– Добрая тетка. Спрашивает, как живем, не сильно ли голодаем. Дала еще головку чеснока лично мне. А чего тут зубоскалить? В домишко не звала. Да и открытое место, рисково останавливаться. Ничего она. Не старуха. На фронте сын. Хоть бы маломальский лесок - спрятаться.
Наум Абрамович сиял.
– Еще у меня простыня, да у соседа новенькая, да рубашки... Осторожность, разумеется, необходима.
– Он рассмеялся, сощурив глаза. Вахтер едва заглянул в пустую бочку: проезжай скорее, значит.
Отправили за зону вторую простыню, нам в обмен дали картошку. А как ее завезти в зону? Леонов, подумав, сказал:
– В ведре - под бочкой. Еще случая не бывало, чтобы в то ведро заглянули, да туда и не склониться.
Сырая картошка - сильное средство против цинги. Она творит чудеса. Человек пухнет, кровоточат десна, но ему раза три-четыре поесть немного сырой картошки - и спала опухоль. Человек оживает!
– Добудь, добудь картошку!
– просил меня бригадир портных.
– Погрызем. Чесноку бы маленько...
Отправляли за зону новое белье, простыни из больничного хозяйства, наволочки... Портные за головки чеснока отдали новый пиджак, взялись сшить куртку и брюки по заказу Леонова.
– Не кончится добром, - предупреждал меня Вольдемар.
– Найдется стукач. Первым тебя посадят в карцер, Леонова законвоируют. Могут и меня прихватить...
– Остановиться не могу, - признавался я Вольдемару.
– Повара и пекаря чеснок просят, лук зеленый. Сапожники не дают покоя...
– Пиджак и брюки отправить легко, - сказал мне Леонов, - а вот не знаю, как быть с обувью... Пока тапочки в карман засунул. Проехали, а о сапогах - не берусь.