Благодать
Шрифт:
Паня говорит, в лесу разводит пчел мой дед, Панкрат, и я размышляю, насколько изворотливым должен быть ум старухи, чтобы она, не решившись потревожить и без того угнетенное смертью родителей состояние моей души, на вопрос о деде ответила таким развесистым эвфемизмом. Дед, в бытность мою сопляком, в самом деле разводил пчел, это я вспомнил так же отчетливо, как вкус того меда со странным ароматом. Дед был, по словам Пани, первым и последним, кто занимался колхозной пасекой, в конце концов заброшенной ввиду нецелесообразности. Ну о какой пользе может идти речь, если зарплату пасечнику председатель выкладывает из колхозной кассы, а мед подчистую забирали солдатики на груженом молочными бидонами грузовике, а если что и перепадало сельской ребятне, так только по инициативе самого председателя, перед очередным приездом крашеного камуфляжными пятнами
И я становлюсь все более странным. Нет, у меня не растет лишняя пара ушей и нос не намерен закручиваться в некий фантастический хобот. Просто я верю во всю эту чушь, которой меня щедро снабжает Паня во время приступов словоохотливости. Что-то быстро я ассимилируюсь. Пугающе быстро. Осознавая это, покрываюсь мурашками.
У меня есть дом, полный незримого присутствия родителей, есть пенсия по инвалидности, небольшая, но мне и её-то тратить не на что, есть вот эта тетрадь, которую я постараюсь заполнить до того, как настанет время и мне уйти в лес, с маленькой котомкой, красной подушечкой и парой иголок, предназначенных… Ну, пока об этом рано. Человеку и в самом деле нужно мало. Вот только не хватает любимых.
Надо быть полоумным, чтобы надеяться встретить новую любовь здесь, но я отчего-то пребываю в уверенности, что это произойдет. Ведь любовь – не обязательно чувство к человеку, не так ли? Чувство настолько эфемерное, понятие настолько расплывчатое, что объяснить - описать его толком никто не может. А я могу: зависимость. Так что, по-моему, наркоманы и алкоголики – просто напросто непонятые влюблённые. Предмет их любви – порочная привычка.
И вот я самого себя спрашиваю: Лариса, не порочной ли привычкой стала ты для меня за годы брака?"
2
Усталость мало-помалу одолевала, и Катя, с неохотой захлопнув тетрадь, на ватных ногах побрела к дивану. Девушка уснула, едва голова коснулась подушки в ситцевой наволочке, запятнанной помадой и тушью – Катя порой не умывалась на ночь, будто испытывая надежду, что макияж, делающий ее хоть немного привлекательнее, за время сна чудесным образом станет второй кожей.
Ей снилась Благодать, и Катя улыбалась.
А почему нет, коль Алена оказалась классной бабой, а вовсе не сволочью с замашками аферистки. С людьми почти всегда так, и сколько бы нам ни твердили об ошибочности оценки человека по первому впечатлению, мы все продолжаем терять потенциальных друзей только оттого, что те при знакомстве или слов путных произнести не могли, или хохмили невпопад, или наоборот, не врубались в смысл анекдота, или… бесконечное множество или. Искусством располагать к себе с первого пожатия руки, с разъединственной, вскользь брошенной, фразы, могут похвастаться отнюдь не миллионы, и Катя была рада тому обстоятельству, что Алена, какими бы она мотивами не руководствовалась, предприняла новую попытку к сближению. Бандерольку-то с рукописью принесли на радио после того, как она убежала от Алены, и хоть там предыдущим адресатом значилась какая-то Маша, это вполне могло быть попыткой Алены замести следы, ну, дать Кате возможность сначала прочитать тетрадь, ведь обозначь она Алена хоть как-то свою причастность к бандероли, Катя вполне могла выбросить ее, не вскрывая - нервов, что ни говори, клоунесса с Красных Зорь вытянула у неё изрядно.
Катя обнажена, хоть и дефилировали они, похоже, по центральной улице. Село было заброшенным, и если кто его и населял, так только разве что призраки, а им, в Катином разумении, настолько же наплевать, в каком виде разгуливают по их вотчине заезжие бабенки, насколько ей самой – на их поведенческие нормы. Если бы призраки принимали более деятельное участие в жизни живых, то проявляли бы свои эмоции не только в домах с шустрыми ребятишками, от безделья творящими «полтергейсты», пока полуслепая перепуганная бабуля веселит эмчеэсников по телефону.
Катя не обременяла себя размышлениями о целях своего нудистского променада, целиком положившись на Алену. Девушка не чувствовала леденящего обволакивания мороси, не смущало ее унылое запустение, равно как не испытывала отвращения от прогулки в грязи, которая казалась ей не более противной, чем сахарная вата, а какая девушка упустит возможность прогуляться по сладкому розовому чуду? Она купалась в умилении и была счастлива утонуть в нем. До чего милое сельцо.
Благодать, - подумала Катя, - и впрямь, Благодать.
Они с Аленой не разговаривали, ограничиваясь перемигиваниями, взаимно восторженными улыбками и жестами взаимного же благорасположения. Алена широко разводила руки и потрясала ими в угадываемом жесте «все вокруг колхозное – все вокруг мое». Катя чувствовала уколы ревнивой досады – она чувствовала себя здесь почти хозяйкой, но вынуждена была смириться с ролью гостьи. Алена напоминала ей археолога, сопровождающего на раскопках лучшего друга-коллегу и не перестающего того уверять в полном своем желании разделить славу первооткрывателя затерянного города с товарищем. Катя была тем самым коллегой, с тоской понимающим, что ему такого подарка судьба не преподнесет. Роль зама всегда вторая, но не убивать же друга только из желания занять его место. Алена уловила душевное смятение девушки, и погрозила пальчиком, улыбнувшись ласково и в то же время с укором.
И будто для того, чтобы отвлечь девушку от дурных помыслов, принялась ей что-то беззвучно втолковывать, всем своим видом выражая недовольство Катиным тугодумием и неспособностью читать по губам. Она нервно жестикулировала, и взгляд Кати наполнился страхом. Алена пыталась что-то объяснить руками, и то и дело впивалась пальцами в Катины плечи, словно этим могла добиться понимания. Аленины движения были, как ужимки марионетки, пытающейся управлять кукольником. А могла бы просто применить силу глотки.
Алена чего-то опасается? Это казалось одновременно логичным и безумным. Но верным – Алена упала на четвереньки, подняв ладонями и коленями бурунчики грязи, издавшей какой-то изумленно-всхлипывающий звук. И, плевав на брезгливость, виляя задом, поползла под окнами покосившейся темной избенки. Миновав домишко и приблизившись к кошмарному, сделанному словно из гигантских кривоватых карандашей, забору, Алена поднялась, на мгновение сморщившись от хруста в суставах. Пошевелила пальцем – с него стекала грязь – в приглашающем жесте, ткнула тем же пальцем вниз, требуя от Кати повторения упражнения, потом медленно подняла руку ко рту и прислонила к губам все тот же палец – грязь легла на поджатые губы, образовав в пересечении с ними безобразный крест.
Катя помялась в нерешительности, потом, собравшись с духом, глубоко вдохнула, будто ей предстояло нырять, а не ползти, и опустилась на четвереньки. Она довольно резво одолела дистанцию, и наставница казалась вполне удовлетворенной.
— Здесь, — Алена кивнула в сторону избенки, — только ползком. И постарайся, чтоб тебя не заметила та, что внутри.
— А кто она? — шепотом спросила Катя.
— Ведьма. Я с ней в напрягах, и не хочу, чтоб это на тебе как-то сказалось, вот и приходится изгаляться. И заголяться, как видишь. Ладно, пора мне, а то Бенька там, небось, испереживался. В следующий раз продолжим. Вырубай! — гаркнула она в небо. И сгинула, будто и не было ее вовсе.
Катя прислонилась спиной к склизким бревнам забора и отдалась страху с пылом нимфоманки. Тот навалился всей своей чудовищной массой, обволок будто внутрь ее проникающими щупальцами, парализовал мозг. Сердце переместилось в глотку и тарахтело там велосипедной трещоткой. Казалось, перестань она то и дело сглатывать, рот наполнится плотью, раскусив которую, девушка убьет себя.
Отвращение вылилось спазмами, и она, скрючившись, сползла спиной по бревнам, и проснулась, распахнув остекленевшие от ужаса глаза. Она свесилась с дивана, содрогаясь в рвотных позывах, выворачивающих наизнанку. Желудок конвульсивно дергался, и каждый толчок сопровождала резкая боль, и мелькнула мысль, что это просто отравление, потом мгновенное понимание, что этого быть не может, потому что не помнит, когда вообще ела в последний раз. Новый приступ скрутил тело в узел, и она ощутила нечто вроде облегчения, решив, что умрет от перелома позвоночника.