Белый обелиск
Шрифт:
Он вдруг подумал, что, в отличие от него самого, она до сих пор не представилась. Альк уже хотел сам спросить о том, как ее зовут, тем более, что разговаривать, не зная, как следует обращаться к собеседнице, было неловко, но в этот момент она встряхнула головой и неожиданно задумчиво сказала:
– Это очень интересно. Вы никогда не задумывались, что по-настоящему невероятные события случаются только со скептиками? Будто сама жизнь пытается над ними подшутить.
– Нет, не задумывался. А вы приведите мне пример хотя бы одного "невероятного события", - ответил Альк.
– С нашими темпами развития науки вероятно все, даже полеты на Луну.
Произнеся эти слова, Свиридов чуть заметно покраснел. С Луной он, разумеется,
Девушка посмотрела на него и улыбнулась.
Очень странно улыбнулась - так, что Альку на секунду стало страшно.
– Ну, Луна - это еще не очень далеко, - загадочно ответила она.
А потом вокруг Алька неожиданно сомкнулась темнота, и он еще успел подумать, кто и для чего решил внезапно погасить все газовые фонари на улице.
...Первым, что он почувствовал, придя в себя, было тепло. Даже, можно сказать, жара. Свиридов удивленно заморгал, и сквозь его ресницы брызнуло в глаза совсем не петербургское, и уж подавно - не ноябрьское солнце.
Александр обнаружил, что лежит на чем-то жестком и колючем, при ближайшем рассмотрении оказавшемся высохшей травой. А небо над ним было головокружительно высоким и при этом совершенно безоблачным, как будто бы облитым ярко-голубой эмалью. Приподнявшись на локте, Альк обнаружил с одной стороны от себя - узкую песчаную косу, которую облизывали неправдоподобно-синие морские волны, а с другой - серые и песочно-желтые постройки никогда не виданного прежде города.
Если бы этот город походил на Петербуг, Москву или хотя бы Будапешт, Свиридов, вероятно, ощутил бы настоящий ужас. Но и город с его стрельчатыми башенками и лепившимися друг к другу домами, и весь остальной пейзаж выглядели настолько _нереальными_, что Альк практически не удивился.
То, что из темной прихожей, где они беседовали с синеглазой девушкой, он неожиданно попал сюда, доказывало лишь одно - не было ни прогулки с Адой, ни дурацкой, скомканной беседы о Луне и скептиках. Секунды две Свиридов был уверен, что он просто спит в своей постели, и вот-вот проснется, ощутив плывущий из столовой запах свежесваренного кофе.
Откинувшись обратно на траву, Альк закрыл глаза, немного полежал и приказал себе проснуться. Черта с два. Все так же щекотали шею жесткие травинки, и все так же беспощадно жгло ему глаза встающее на горизонте солнце. Альк почувствовал, как по груди и ребрам под фланелевой рубашкой прокатилась капля пота. Это совершенно заурядное, в общем-то, ощущение внезапно напугало его так, что в горле моментально пересохло. Ощущать такие мелочи во сне Свиридову до сих пор никогда еще не удавалось.
Альк оперся о траву и резко сел.
Мир даже не подумал измениться. Та же полоса прибоя, тот же город, та же жесткая, пожухлая трава.
– Господи Боже мой...
– в отчаянии прошептал воинствующий атеист Свиридов.
В город его пропустили беспрепятственно. Впрочем, толпа и давка у ворот была такой, что на отдельно взятого Свиридова всем было абсолютно наплевать. Альк сам не знал, зачем он потащился в город. Возможно, потому, что это было проще, чем сидеть на одном месте, все сильнее проникаясь ощущением, что с ним произошло нечто необъяснимое и жуткое. Пока Свиридов оставался на ногах, он мог, по крайней мере, убеждать себя, что ищет выход из создавшегося положения.
Несмотря на двухлетнюю учебу в Университете, историк из Алька был неважный. Пока его однокурсники штудировали на одних занятиях Плутарха и Светония, а на других - Ключевского с Карамзиным, Свиридов главным образом читал Плеханова - во всяком случае, именно эта книга покрывалась пылью на его столе, пока сам Александр занимался более насущными делами. Но то, что вокруг него изменилось не только _пространство_, но и _время_, или, правильнее было бы сказать, эпоха, Альк заметил
сразу. Его студенческий сюртук с гербовыми пуговицами (фуражка осталась висеть на гвоздике в прихожей) смотрелся исключительно нелепо рядом с местными короткими камзолами (или кафтанами?.. или колетами?.. в истории костюма Альк был тоже не силен), не говоря уже о том, что поднимавшееся солнце накаляло воздух все сильнее, так что Альк воспользовался первой же оказией, чтобы потихоньку стянуть его с себя и по рассеянности "позабыть" на первом же гранитном парапете.Так как Александр не имел даже малейшего понятия, куда ему теперь идти, то он брел просто наугад, стараясь обращать больше внимания на окружающих людей и местную архитектуру, чем на собственную нараставшую тревогу и тоскливую беспомощность.
Относительно чужого языка и спиритических сеансов он, как выяснилось, был кругом неправ. Вокруг кричали и переговаривались минимум на трех неизвестных Альку языках, не походивших ни на русский, ни на кое-как изученный в гимназии немецкий. До тех пор, пока Свиридов не прислушивался к этим выкрикам, он отдавал себе отчет, что слышит абсолютно незнакомое ему наречие и ничего не понимает. Если же по какой-нибудь причине все его внимание полностью переключалось на происходящее, Альк словно забывал о том, что вместо связной речи ему полагалось слышать только непривычный набор звуков. В первый раз это произошло с ним на мосту, где яростно бранились два каких-то человека. Привлеченный этим шумом, Альк сначала оценил в цветистые сверх меры идиоматические обороты, из которых состояла речь обоих спорщиков, и только мгновение спустя испытал запоздалый ужас, вспомнив, что _не должен_ понимать, о чем они говорят. Для одного-единственного дня внезапных потрясений было, прямо скажем, многовато.
Этим утром Альк не завтракал - ну не считать же завтраком одну-единственную чашку кофе и прихваченный в столовой маковый рогалик, который он (дурак!) еще и не доел. Когда он ждал Аду у ее подъезда, было уже часа два, а может, три после полудня. Потом они шли через весь город, много целовались в скверах и безлюдных переулках, игнорируя промозглый ветер неодобрительные взгляды редко попадавшихся прохожих. Одним словом, завернуть в какую-нибудь ресторацию, как Альк планировал в начале, им так и не довелось. Потом квартира Перегудова, диван в гостиной, полутемный коридор... И вуаля. В том странном месте, куда его занесло (Альк пока не пришел к какому-нибудь выводу по поводу того, где именно он оказался), было утро - пусть не слишком раннее, но утро. Но для Алька это не имело ни малейшего значения. Он чувствовал, что для него давно уже настало время ужина, обеда, завтрака и лэнча разом.
Вдоль широкой набережной, на которую он вышел после получаса бесцельных шатаний по чужому городу, то тут, то там виднелись низкие лотки с разнообразной снедью, при виде которой желудок Свиридова болезненно сжимался. Он старался не смотреть в ту сторону, но запахи каких-то местных пряностей, копченостей и свежей выпечки волнами накатывали на него, мешая думать о чем-то другом.
Свиридов успел пройти, вероятно, шагов сто, когда его впервые посетила мысль о том, что можно как бы невзначай приблизиться с какому-нибудь из прилавков и стянуть себе пирожок. Или еще какую-нибудь мелочь.
Как и всякий настоящий революционер, Альк презирал частную собственность. В теории. Так же, в теории, он привык с убежденность оправдывать всякое воровство тяжелым положением люмпен-пролетариата, ролью среды и воспитания, а главное - несправедливостью существующего строя. Но самому Альку до сих пор не приходилось брать чужого - только дрянной перочинный ножик в прогимназии, из-за которого его до тошноты стыдили дома, а потом заставили вернуть игрушку ее настоящему владельцу. Ну и еще пару раз они с друзьями промышляли на Лотошном рынке яблоки и сливы. Почти то же самое, что он намеревался сделать в настоящую минуту.