Белый лебедь
Шрифт:
Мысли ее приняли другое направление, когда толстый бархатный занавес медленно заскользил в стороны. Она стояла неподвижно и ждала в темноте. Публика тоже ждала. Софи ощущала ее волнение, ее интерес.
Она рассмотрела в первом ряду своего отца рядом с Патрицией. Был там и Брэдфорд Хоторн, сидевший рядом с Эммелайн, которая смотрела прямо перед собой, а муж ее смотрел на ее крепко стиснутые руки, словно не зная, накрыть ли их своей рукой или решительно отвернуться.
И вот началось. Поток света залил Софи, стоящую на сцене. Но публика не взорвалась, не слышно было ничего похожего на гром. Ее приветствовали простые, чистые, искренние аплодисменты. Она наслаждалась каждым моментом так, как никогда еще
Она подняла лицо к свету, точно наслаждалась солнцем. Потом взмахнула руками, и ее знаменитая накидка упала к ее ногам. Публика ахнула.
На этот раз Софи была в синем бархате, а не в красном. Скромная и пристойная, с классическим бриллиантовым ожерельем, сверкающим при свете рампы. Она была прекрасна, но не вызывающе, она потрясала, но не шокировала. И она заставила себя не дрожать, пока шла к стулу, чтобы взять виолончель. Аккомпаниатор на сцене не появился.
Помоги ей Господь, но она будет играть Баха. Хотя бы раз в жизни она должна попытаться соединить в одно целое те разрозненные фрагменты, которые жили у нее в голове столько лет, что она и сосчитать их не могла. Если она провалится, она станет утешаться тем, что хотя бы попыталась.
Она взяла смычок, и в зале наступила тишина. Сидя на стуле, она заколебалась и посмотрела вверх, на слепящий свет. На этот раз, однако, эти украденные мгновения она использовала не для того, чтобы возбудить публику. Ей необходимо было собраться с мыслями и выбросить из головы все, кроме музыки.
Сердце билось с такой силой, что причиняло ей боль. Нет, она сумеет это сыграть, сказала она себе. И начала. При первом же неуверенном соль, прозвучавшем в зале, у нее перехватило дыхание. Она почувствовала, что публика напряглась так же, как и она. Соль-ре-си… Ля-си-ре-си-ре. Ноты звучали, как терзающие слух звуки, которые издает ребенок, когда ему неохота заниматься музыкой.
Смычок не слушался ее. Край виолончели впился в грудь. Страх овладел ею, она не могла дышать. И вдруг она увидела в первом ряду улыбающуюся Меган Робертсон. И Найлза. У Найлза Прескотта хватило наглости сидеть здесь и смотреть на нее.
Софи захотелось убежать, отставив в сторону виолончель. Но она не могла заставить себя подняться со стула, она могла лишь неловко водить смычком по струнам. Как ей могло прийти в голову, что она в состоянии это сыграть? Как ей могло прийти в голову, что сделать попытку и провалиться — лучше, чем вообще не делать попыток?
Она почувствовала, как к горлу подступает вопль, как на щеках вспыхнули красные пятна. Услышала, как в публике раздаются смешки.
Но тут она вспомнила о Грейсоне и о том, что он ее любит. Любит по-настоящему. Независимо от того, как она играет. Независимо от ее прошлого. И она сыграла сильное одинокое ля. Свежий чудесный звук отдался от высоченного потолка. Эта нота прозвучала безупречно и красиво, совсем как их любовь. И Софи больше ни о чем не думала. Ни о Бостоне, ни о своем провале или успехе.
Она отдала себя виолончели и звукам, которые извлекала из нее и которые громко и чисто звучали в зале с высокими потолками. Публики больше не было. Софи уверение продвигалась вперед через размеренные, мощные аккорды Баха. Звук был насыщенный, прелюдия — совершенной, а потом она начала аллеманду и почувствовала силу этой музыки. Она летела сквозь движения, потом наконец дошла до конца первой сюиты, точно вышла из транса.
Настала тишина, кристальная и абсолютная, а потом публика разразилась шквалом аплодисментов, который не стихал до тех пор, пока Софи не начала вторую сюиту. Дальше уже было легче. Она исполняла
Баха с красотой и мастерством, которые не многие музыканты могли придать этим вещам. И когда все кончилось, публика онемела от изумления, а затем в который уже раз вновь разразилась аплодисментами. И мужчины, и женщины стоя кричали «Браво!».В горле у Софи застряли слезы восторга, она стояла, впитывая похвалы, так же как всегда. Только теперь все было по-другому. Она доказала самой себе, что она может это играть.
Она подняла глаза к потолку и улыбнулась. «Спасибо, мама. Теперь ты можешь мной гордиться».
А опустив глаза, увидела, что Меган стоит среди аплодирующих людей, озираясь с недоуменным видом. Увидев эту женщину, Софи не испытала ни сочувствия к ней, ни радости победительницы. Только свободу.
Много лет назад она заявила, что ей нужна свобода, что она не хочет, чтобы ее посадили в клетку — ни общество, ни Грейсон. Теперь она наконец обрела свободу. Ей нужна была свобода от прошлого. И сегодня она обрела ее.
И тогда она снова села на стул.
Какое-то время насторожившаяся публика пыталась понять, что намерена делать Софи, но потом все тоже сели на свои места и с волнением стали ждать повтора.
Софи держала виолончель рядом с собой, выжидая, пока публика успокоится. Она ждала, она предвкушала, опьяненная мгновением, точно хорошим вином. Потом устроила инструмент между ногами — как любовника.
Бостон ахнул, но Софи это не тронуло. Она будет играть, как играла в Европе, представив себя на суд Бостона, — он волен сейчас полюбить ее или отвергнуть. Она заиграла, смычок бешено летал по струнам, все существо ее переполняла страсть к музыке, ноты и аккорды обрушились на каждого мужчину и каждую женщину, сидящих в зале, как стихия, как ураган. И вот она отвела в сторону смычок широким плавным жестом, лицо ее было красным от радости и напряжения. Публика была потрясена.
Они ее ненавидят. Она это чувствовала. Хотя это теперь ничего не значит. Когда-нибудь должны же они были узнать, как она выступала в Европе. Лучше, чтобы они узнали это от нее — она больше не желает стыдливо прятаться.
Но когда она встала и хотела уйти со сцены, какой-то одинокий зритель вдруг зааплодировал. Всего один человек, звук был сильный, но его окружало холодное молчание. Софи посмотрела сквозь поток света, и сердце ее наполнилось радостью. Ее отец стоя горячо аплодировал ей. Один во всем зале. Патриция сидела на своем месте с оскорбленным видом. Меган была ошеломлена, но вид у нее был торжествующий, словно она хотела показать всем, что в конце концов оказалась права.
И вдруг к ее отцу присоединился Найлз. Он тоже встал и начал аплодировать ей, отдавая должное ее таланту.
И тогда встала потрясенная Софи.
Потом еще один человек начал хлопать, потом еще один, словно медленная волна набирала силу, и вот уже весь зал вновь разразился аплодисментами. И Софи поняла, что она победила — на ее собственных условиях. Она добилась уважения города, в котором родилась. Она не отбросила свое прошлое — она заключила с ним мир.
За кулисами было столпотворение, со всех сторон на нее обрушились голоса. Там была Маргарет. Диндра и Генри крепко обнимали ее. Отец сказал ей, что он ею гордится. Но она, как всегда, искала в толпе Грейсона.
И когда он появился — почему-то с другой стороны сцены — и впился в нее взглядом, у нее, как всегда, перехватило дыхание.
Что оно ней думает?
И тут он улыбнулся, и стало ясно, что именно выражают его темные глаза.
Он пошел к ней, он казался выше и сильнее, чем все окружающие. Он не отвечал тем, кто с ним заговаривал. Он смотрел только на нее.
— Вы были невероятны, — восхищенно проговорил он, беря ее руку и целуя в ладонь.
Она устремила на него взгляд, исполненный любви,