Беллона
Шрифт:
Следующая картина — это три месяца спустя. День, когда Платон Платонович наконец «пошел на абордаж».
…Гостиная залита вечерним августовским солнцем, густым и золотистым, как абрикосовый сироп. Я слышу дивное пение. Четыре девичьих голоса выводят слова, от которых у меня слезы на глазах. Госпожа Ипсиланти играет на пианино, Диана и три ее пансионские подружки — красотка Крестовская, басистая Божко и вертлявая Спицына — исполняют песню, сочиненную в память Синопского боя.
НеВот и сейчас услышал я ту музыку, и замерло сердце…
Назавтра, 30 августа, в Дворянском собрании следовало состояться празднику в честь тезоименитства цесаревича Александра Николаевича (кстати и верховного начальника Крыма светлейшего князя Меншикова тоже звали Александром). Московская труппа давала новейшую пьесу господина Кукольника «Синопский бой», с громким успехом шедшую по всей России, а затем воспитанницы Морского пансиона должны были сделать небольшой концерт.
Накануне вечером нас с Иноземцовым позвали оценить номер, подготовленный Агриппиной Львовной и ее ученицами, так что это было не обычное четверговое чаепитие, а генеральная репетиция.
Слушали мы очень внимательно, и сердце замирало не только у меня. Платон Платонович сидел напряженный, с решительной складкой у рта. Он нынче пришел в белом мундире и шляпе, очень нарядный. И вовсе не из-за генеральной репетиции.
Сегодня Платон Платонович решил сделать Агриппине Львовне предложение. А подбил его я, нашел-таки довод, подхлестнувший капитана к действию. Аргумент этот я вычитал в романе.
«Не совестно ли вам, Платон Платонович, так компрометировать даму? — сказал я. — Почти девять месяцев ходите в дом и никак не афишируете своих намерений. Этак в приличном обществе не поступают». Вот как я научился разговаривать благодаря беспрестанному чтению.
Он переполошился. «Я полагал, что это распространяется лишь на визит к барышням, а для вдовы никакой компрометации не произойдет! Но ты прав, Герасим, тысячу раз прав! Она молода, прекрасна, и холостяк не может столько времени посещать ее безо всякого разъяснения своих видов! Спасибо тебе, что открыл мне глаза».
Ночь он не спал, всё ходил по кабинету. А к завтраку вышел строгий, собранный. «Что ж, — говорит, — на абордаж так на абордаж. Разработаем диспозицию».
По плану, в составлении которого участвовал и Джанко, мне отводилась роль прикрытия.
Роковой час пробил, когда пансионерки спели про Синоп в последний, третий раз (первые два раза Агриппина осталась недовольна и попросила нас те исполнения не засчитывать).
Мы громко захлопали и даже вскочили, как бы не в силах сдержать восторга. Далее, действуя будто два выходящих на линию корабля, двинулись в обход стола: я справа, капитан слева.
Мой маневр заключался в том, чтоб заслонить собою Платона Платоновича, который задержится возле Агриппининой чашки.
Путем многомесячных наблюдений было установлено, что горячий чай госпожа Ипсиланти пить не любит, обязательно дает ему остыть. Зато потом непременно выпивает до донышка.
Я достиг назначенной точки, бросил якорь
и как можно шире расправил плечи. Мог бы так сильно не стараться — Агриппина в нашу сторону не смотрела.— Умницы девочки! — говорила она. — Если так же споете завтра, успех обеспечен. Ну, на сегодня довольно.
— Агриппина Львовна, я так волнуюсь — ужас! — пискнула Спицына.
Божко прогудела:
— Агриппина Львовна, а нижнее «фа» у меня хорошо вышло?
Я воровато оглянулся. Капитан, бледнее смерти, капал из пузырька в чашку.
— Платон Платонович! — позвала вдруг Агриппина. Переполошившись, Иноземцов спрятал пузырек, еще наполовину полный, в карман. — Могу ли я перемолвиться с вами по одному важному предмету?
— Конечно. — Он был решителен и хмур. — Я и сам тоже желал бы с вами кое о чем поговорить…
Ничего, что он вылил только половину? — подумал я. Джанко объяснял, что для такой небольшой скво, как госпожа Ипсиланти, целого пузырька, пожалуй, многовато. Так втрескается (он зажмуривал глаза и страстно обнимал перед собой воздух), что может задушить своей любовью.
Коли так — дело сделано.
— Девочки, Гера, — сказала нам Агриппина, — подите в сад, нарвите груш и яблок.
Сейчас у Платона Платоновича всё свершится. А что же я? Неужто струшу, как в проклятый день Синопа?
Спускаясь по лестнице, я придержал Диану за локоть.
— Что? — спросила она, приязненно улыбаясь.
Эта улыбка придала мне смелости. Мы были уже так давно знакомы, Диана успела ко мне привыкнуть. Я знал, чувствовал, что стал ей своим. Бывало — в последнее время нередко, — что мы понимали друг друга без слов. А несколько дней назад она задумчиво сказала: «Чудн'o. С тобой можно сидеть молча — и ничего, не скучно».
Я уже придумал, как признаюсь в любви. Верней, не как, а где. Я ведь не речист, даже Платон Платонович по сравнению со мной златоуст. А там можно будет вообще ничего не говорить. Она осмотрится — и сама всё поймет.
— Пойдешь со мной в одно место? Не сейчас. Завтра, после концерта.
— В какое место?
— На Лысую гору.
Она, конечно, удивилась.
— Зачем? Там же нет ничего. Кусты да камни.
— Увидишь… Я тебе такое покажу…
Диана больше не улыбалась, прочла что-то по моему лицу.
— Хорошо. Ты меня заинтриговал.
Но тут ее снизу позвала Крестинская, и я остался на лестнице один. От волнения было трудно дышать.
Сверху было видно через окно, что Диана с Крестинской остановились во дворе и о чем-то шепчутся.
Влюбленные мнительны. Я вспомнил насмешливую гримаску, с которой поглядела на меня Золотая Кудряшка, и заподозрил, что чертова кукла обо всем догадалась и хочет настроить Диану против меня.
Спустился на первый этаж, подкрался к окну, тихонько раскрыл раму пошире.
Нет, разговор был не обо мне.
— Значит, хорошо тебе живется у Агриппины?
— Как в сказке.
Я чуть высунулся. Крестинская разглядывала Диану со странным выражением.
— Никогда не понимала, что она в тебе нашла. Одно время жутко тебе завидовала, честное слово. Только знаешь, Короленко, я из пансиона тоже ухожу. — Крестинская заулыбалась, и я понял: она смотрит на Диану с торжеством и, пожалуй, превосходством. — Помнишь того молодого адъютанта, князя Ливена? Который был у нас на весеннем балу?