Чтение онлайн

Вскоре после подписания Тильзитского договора он заявил Талейрану, что его надежда на Турцию шатается и начинает рушиться. Тут же он поручил командующему Далматской армией Мармону изучить вопрос, что могут дать восточные провинции турок для европейской державы, которая бы ими завладела, и составить записку о средствах, необходимых для завоевания этой области. Секретарь напомнил Наполеону, что Россия тоже хочет овладеть ею. Наполеон воскликнул: «Отдать Константинополь России? Никогда! Ведь это мировая империя!»

Позднее в своих «Мемуарах» Талейран писал: «Инструкции, полученные мною, указывали, что я не должен был допустить внесения в договор ничего, что касалось бы раздела Оттоманской империи и даже будущей судьбы Валахской и Молдавской провинций, я точно их выполнил. Таким образом, Наполеон сохранил свободу, в то время как императора Александра он оплёл всевозможными обещаниями».

Но

и царь оказался не таким наивным, как поначалу подумалось Бонапарту. Непривычный к недоумениям, Наполеон послал наблюдать за Александром Рене Савари. Ранее посол служил в тайной полиции, а перед своим назначением в Россию получил чин бригадного генерала. Савари обладал чувством природного сыщика, однако в Петербург он попал, как в карантин. Русские, переживая позор Тильзита, сторонились его. Высший свет повернулся к нему спиной. На тридцать визитов, нанесённых им русским сановникам, ему ответили двумя. А один гвардейский офицер дал денег лихачу-извозчику, чтобы тот зацепил и опрокинул карету «проклятого француза». Савари, по собственным словам, всюду наталкивался на молчание, граничащее с оцепенением. Это была ненависть, но не к Франции, а к императору французов. С той неприязнью встретили русские и графа Коленкура, сменившего Савари. Война с Наполеоном закончилась на полях сражений, но продолжалась в русских умах. Да и царь, с одной стороны, восхищался военным гением Наполеона, его способностями и умением работать, с другой — таил в душе досаду за свои поражения. Он произносил комплименты, но не вкладывал в них искренности. В нём уживались восхищение и злая обида. Он был побеждён и хотел выиграть время, чтобы восстановить Военные силы и в конце концов нанести противнику поражение.

Добравшись до Кронштадта, Фаддей нашёл стоявший на рейде фрегат «Тихвинская Богородица», нанял лодку и скоро предстал перед капитаном Силиным. Новый начальник оказался человеком крупным, тучным, с хитрыми глазами и ртом бантиком, как у пескаря. Узнав, что Фаддей явился прямо с дороги, Артемий Дмитриевич всплеснул руками:

— Да пошто спешили, будто на пожар?!

— Привык исполнять приказ точно и в срок.

— Это Ханыков, как всегда, порет горячку... Ну, раз уж прибыли на корабль, то велите вахтенным парную нагреть, а к вечеру милости прошу ко мне на чай.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

— В приватной беседе зовите по имени-отчеству. Не люблю, знаете ли, чтоб лбом колотились.

— Спасибо, Артемий Дмитриевич, — улыбнулся Фаддей, поняв, что Силин — дядька добрый, по годам ровесник командующему эскадрой, возможно, однокашник, хотя и отстал в чине.

Под парную на фрегате была приспособлена просторная каюта в трюме на корме, обитая чисто выструганными осиновыми досками. Матрос окатил трёхъярусные полки кипятком из шайки, внёс две жаровни с углями. Скоро в парной стало жарко, как в настоящей деревенской бане. В густой завесе пара появился ещё кто-то. Матрос в кожаном переднике запарил два берёзовых веника, прокалил их над угольями и начал поочерёдно хлестать и Фаддея, и того, кто уместился на самом верху. По довольным вскрикам и оханью Фаддей узнал Силина.

— Это вы, Артемий Дмитриевич? — крикнул он снизу.

— Не утерпел, хотя вчерась парился.

— Хорошо, вижу, устроились, — похвалил капитана Фаддей.

— То ли ещё увидите, — пообещал Силин загадочно.

Матрос несколько раз менял жаровни, Фаддей и Силин выскакивали в предбанник, окатывались холодной водой и снова ныряли в раскалённое нутро парилки. Фаддей заметил, что капитан вовсе не оброс жиром — за тучность он принял необычно развитую мускулатуру, как у циркового борца-тяжеловеса. Хотя Силину было за пятьдесят, на теле не виднелось ни одной дряблой морщинки, ни единого изъяна, появившегося к старости. Видно, за собственным здоровьем капитан следил так же ревностно, как и за кораблём, на котором с первого неё взгляда чувствовался порядок.

Когда разомлевшие, закутанные в простыни, они пили ядрёный квас с хреном, Силин сообщил, что, кроме вахты, вся команда сейчас на берегу, соберётся к вечерней поверке, а пока он хотел бы покороче, не оглядываясь на служебные бумаги и отзывы начальства, познакомиться со своим старшим помощником. Беллинсгаузен рассказал о службе. У него получалось, будто всё катилось само собой, исполнял обязанности по уставу, от грехов вроде Бог миловал, геройских поступков не совершал, в сражениях больших не участвовал, даже не знает, как поведёт себя в настоящем бою.

— И то ладно, — подытожил Артемий Дмитриевич. — Нынче, видать, от англичан придётся прикрываться

и на шведа идти. А они неприятели упрямые, стойкие, умеющие и хорошо вооружённые. Дай-то Господь их одолеть.

Разумеется, флотские, как, впрочем, и сухопутные рядовые служаки, мало знали о большой политике. У них она проявилась в частностях. Общая же картина была недоступна простым смертным.

Помимо того, что по Тильзитскому договору союзная России Пруссия теряла половину территории и населения, Данциг объявлялся вольным городом, Ионические острова в Средиземноморье попадали под суверенитет Франции, а оттуда отзывалась успешно действовавшая в Архипелаге сенявинская эскадра. Её судьба складывалась трагически. Генерал Назимов, командовавший сухопутными войсками в Архипелаге, повёл своих солдат через австрийские владения. Тягостным было прощание с греками, албанскими легионерами, балканскими славянами, оставшимися один на один с турецкими завоевателями. Эскадра же Дмитрия Николаевича Сенявина выходила из Корфу в сентябре 1807 года. Миновав благополучно Гибралтар, она попала в Атлантику. Дули попутные ветры, и, казалось, ничто не предвещало беды. Своим чередом жила корабельщина: в семь — побудка, в девять — барабан к молитве, отдавая Богу — Богово, Нептуну — Нептуново. До обеда господам офицерам полагалась водочка и лёгкая закуска, нижним чинам подавали чарку в обед, в пять тридцать пополудни баловались чайком, в кают-компаниях поплясывал каминный огонь, два часа спустя ужинали и укладывались спать. Сменялись вахты, судовые работы продолжались по десять — четырнадцать часов. Шутили: первые шестьдесят лет тяжело, после обвыкнешь...

Но в Бискайском заливе на эскадру напал шторм. Волны ломили стеной. Не ошиблись древние, прозвав Атлантику морем Тьмы. Люди костенели от ледяного ветра, корабли заливались забортной водой, рушились мачты, заклинивало рули. Ни горячей пищи, ни сухой одежды, ни отдыха. За сражение с бурей не жаловали орденами, здесь оставалась одна награда — жизнь.

Обессиленную, искалеченную эскадру задержали в Портсмуте, окружив боевыми кораблями и не позволив следовать дальше [23] .

В секретных статьях договора Александр и Наполеон обязывались совместно вести войну против любой державы, прежде всего Великобритании, а Швеция, Дания и Португалия немедленно должны были закрыть свои порты для английских кораблей. После Тильзита Александр I по велению Наполеона удалил из флота людей с английскими фамилиями. Тет и Кроун, Бейли с Грейгом, имевшие прочную боевую репутацию, очутились в опале и ссылке.

Оба императора знали, что Швеция не примкнёт к континентальной блокаде и войны Англии не объявит. Так и случилось. Более того, шведский король Густав IV поклялся скорее умереть в бою, чем заключить мир с «корсиканским узурпатором». Наполеон склонил Александра к мысли отнять у шведов Финляндию. Царь и сам был не прочь провести короткую победоносную войну, что укрепило бы его пошатнувшуюся репутацию как дипломата и полководца и отодвинуло бы границы от российской столицы.

Англичане стали ждать, когда раскачаются новые союзники. 16 августа 1807 года без объявления войны они высадились на датском берегу и обложили Копенгаген. Александр предложил Густаву вступить в союз с Россией против Англии, но шведский король в ответ отослал царю знаки ордена Андрея Первозванного. Заявив, что не может носить тот же орден, что и Бонапарат, удостоенный высшей награды Российской империи в Тильзите. Такой демарш был равносилен объявлению войны. К этому времени после ожесточённой бомбардировки с моря и суши пала датская столица. Англичане, имея шестьдесят пять кораблей и двадцать тысяч десанта, захватили почти весь флот датчан, разграбили арсеналы. Однако датчане не сдались. Они заключили союз с Францией и присоединились к континентальной блокаде.

Со дня на день ожидалось, что Россия объявит войну Англии. В это время и отозвали Фаддея Беллинсгаузена из отпуска, направив под начало капитана I ранга Силина.

Рассказав о своём житье-бытье, Фаддей спросил Артемия Дмитриевича о своём предшественнике.

— Добрый был офицер, я во всём на него полагался, — капитан опустил голову. — Только вышла незадача. Открылась чахотка. Климат у нас тяжёлый. Мрут и матросики, и наш брат — офицер. Потому я в первую голову чистоту на корабле блюду, сам матросскую пищу принимаю и вам советую.