Беллилия
Шрифт:
— Здесь просто нечем дышать. Ты ничего не можешь сделать, Чарли?
Такое резкое заявление испортило настроение Чарли. Несколько секунд до этого он мысленно поднимался на вершины гор. Спустившись с небес, он с мрачным видом пошел тушить огонь. После чего достал для Беллилии белую шаль своей матери, связанную из ангорской шерсти.
— Спасибо за заботу, мой дорогой, но тебе не стоило беспокоиться. Мне совсем не холодно.
— Нам теперь надо быть осторожными, — заметил Чарли.
Беллилия покачала головой, недовольная его словами.
— В чем дело? Беллилия, ты беременна? — со свойственной ей непосредственностью
— Извините меня, — произнесла Беллилия и, отодвинув назад свое кресло, встала и быстро пошла на кухню.
— Я что-то не то сказала? — недоумевала Эбби. — Что может быть плохого в вопросе о детях, если люди женаты?
— Замолчи! — потребовала Эллен.
— Она переживает гибель своего первого ребенка, — объяснил Чарли, — и боится, что разговор о будущем ребенке может снова принести беду.
— Да это же все предрассудки, — заявила Эллен и тут же пожалела о своих словах.
— Не все такие рациональные, как ты, — сказал Чарли.
Беллилия вернулась с кофейником, а Мэри принесла поднос с чашками, сливками и сахаром.
Каждый раз, наливая в чашку кофе, Беллилия с таким удовольствием поворачивала краник в кофейнике, что Чарли был просто счастлив видеть на ее лице детскую радость. Она снова стала внимательной, грациозной, очаровательной хозяйкой.
— Как вы пьете кофе? Со сливками? С сахаром? Один кусочек или два? — спрашивала она своих гостей.
— А ты сегодня очень хорошо выглядишь, Мэри, — сделал комплимент служанке Бен Чейни, когда девушка подавала ему кофе. — Это что, новая чашка? — спросил он.
Мэри покраснела и, хихикнув, поспешила к двери.
— Не дразни ее, Бен, пожалуйста, — прошептала ему Беллилия.
— Я не дразнил. Она действительно хорошенькая девушка.
— Бен отвозил ее в город в один из четвергов, когда у нее был выходной, — начала объяснять гостям Беллилия. — Он не только отвез ее, но угостил мороженым. Вот она и попалась на его удочку.
«Значит, и Мэри тоже», — подумала Эллен и бросила взгляд на Эбби: увидела ли та в этом поступке еще одну из его подозрительных привычек?
Но Эбби флиртовала с Беном.
— Значит, у нас, девиц постарше, теперь мало шансов, не так ли? Мэри такая простая, такая неиспорченная, ньюйоркцу она должна очень нравиться.
— Я не показывал ей свои картины.
— А зачем их показывать? — спросила Беллилия.
— Но ведь тебя я просил их посмотреть. Ты из тех женщин, которые вряд ли согласятся выпить чаю с мужчиной, не зная, что и как он рисует.
Эллен пыталась выглядеть беспристрастной, зато Эбби, наоборот, храбро приняла вызов.
— А какие картины вы рисуете? Не говорите мне, что вы кубист.
— Не хотите ли прийти посмотреть? В пятницу ко мне приезжает друг с Запада, и я пригласил Чарли и Беллилию к себе на обед. Может быть, и вы с Эллен тоже придете?
— С огромным удовольствием, — тут же согласилась Эбби, чтобы Эллен не успела найти предлог для отказа.
После праздничного застолья все перешли в небольшую комнату, которую уже несколько поколений знали как «кабинет отца моего отца». Теперь же Беллилия дала ей новое название: «Берлога Чарли». Когда гости расселись — кто в креслах, кто на диване, — Беллилия принесла мужчинам пепельницы.
— Наверное, вам тоже пригодится, — сказала Беллилия, вручив одну из пепельниц Эбби.
— Откуда
ты узнала о моем грехе?— Ты курила в тот день в «Уолдорф-Астории».
— Тебя это шокировало? — со вздохом спросила Эбби, надеясь на отрицательный ответ.
Беллилия покачала головой:
— Когда живешь среди художников, ничто уже не может шокировать. Но в «Уолдорфе» люди выглядели такими респектабельными, что я подумала, не было ли это вызовом с твоей стороны.
Чарли набил трубку табаком и собирался уже зажечь спичку, как вдруг вспомнил о подарке Бена. «Надо было бы закурить подаренную сигару, — с досадой вспомнил он, — и этим показать свою благодарность». Но пока он ходил за коробкой с сигарами, ему пришла в голову мысль, оправдывающая его забывчивость. Он подумал, что для Бена логичнее было бы подарить ему коробку табака. Ведь они часто курили вместе, и Бен должен был заметить, что он, Чарли, курит только трубку.
Вернувшись в кабинет, он открыл коробку перед Беном, и тот взял одну сигару. «Забавно, — отметил Чарли, — он ведь обычно не курит сигары». Они обрезали сигары, зажгли их и закурили, будто вся эта процедура была для них обычным ритуалом. В комнате запахло сигарным дымом.
— Восхищаюсь вашим вкусом, мистер Чейни, — сказала Эбби. — Эти сигары самые лучшие.
— Ты-то откуда знаешь? — язвительно спросила Эллен.
— Если бы ты, моя дорогая, проводила в обществе мужчин столько времени, сколько провожу я, тоже сумела бы угадать запах хорошей сигары. Ведь правда, Беллилия?
— Не знаю.
Беллилия сидела на краю кожаного кресла, обняв себя руками за плечи. С ее лица сошли все краски, а в глазах поселилась тревога. Все смотрели на нее, и она, казалась, защищала себя от их пристальных взглядов. А когда отвечала на простой вопрос Эбби, в ее голосе слышалась не только робость, но даже страх.
Гости разъехались. Переодевшись в ванной комнате, Беллилия вошла в спальню. На ней был синий с розочками махровый халат с розовым поясом. Чарли обнял ее и крепко прижал к груди.
— Ты сладко пахнешь. Просто источаешь запах меда.
Чарли говорил ей это каждую ночь, и каждую ночь она отвечала, что это запах крема. Повторы не вызывали у них никакого раздражения: они все еще были влюблены друг в друга. Любой, даже самый незначительный эпизод в их жизни дарил им или прелесть новизны, или удовольствие от повтора.
— Что ж, Рождество закончилось, — сказала она.
— Счастливое Рождество?
— Конечно, мой дорогой. — Тревога снова затуманила ее глаза, и Чарли подумал, не связано ли это с воспоминаниями о Рауле Кошрэне. Бывали моменты, когда он, испытывая дикую ревность, ненавидел все из ее прошлой жизни, все, к чему он не был причастен и не мог делить с ней, — даже бедность и печаль по умершим.
— Лучше, чем прошлое Рождество? — спросил он.
Беллилия подняла на него глаза и произнесла с упреком:
— Ну зачем ты, любимый?
— В прошлое Рождество ты срезала розы, — напомнил ей Чарли, но она опять опустила глаза и промолчала, поэтому он добавил: — А моя мама лежала больная.
Это было сказано таким тоном, словно он сердился на жену за то, что она наслаждалась солнечным светом, красивыми цветами и завтраком на балконе, в то время как его мать страдала от боли именно в этой комнате.