Баязет
Шрифт:
– Воровать – плохо: один раз украл, второй раз украл, а на третий – попался… Бить будут!
Клюгенау попросил у Некрасова флягу:
– С утра не могу утолить жажду. Пью и пью!
– Такой уж идиотский день, – отозвался штабс-капитан. – Мы-то еще ладно, так-сяк, а вот каково тем, что ушли на рекогносцировку?
Подходя к офицерам, Исмаил-хан заметил:
– Нехорошо пасти лошадей на кладбище…
И именем его младенцев
Пугали жены диких гор!..
Турецким войском, собранным под Баязетом в долине Ванской
Кази-Магома-Шамиль был рожден от любимой жены Шамиля – юной армянки Шуанеты, дочери моздокского купца Улуханова; этот строгий абрек, закаленный в сечах, умевший спать на голой земле и быть сытым куском чурека, презирал Фаик-пашу за его женское легкомыслие и хитрые козни. Но сейчас их объединяло одно: они оба до ослепления, до зубовного скрежета, ненавидели этих упрямых солдат в белых рубахах, которые сами попались сегодня в капкан; и зубы капкана уже щелкнули – любопытно, как поведет себя добыча?..
12
Отпущенный на поклонение в Мекку, Шамиль писал уже из Медины 14 января 1871 года князю Барятинскому, что он всегда будет благодарен России, отпустившей из плена Кази-Магому. «Я завещал, – клялся Шамиль в письме, – женам моим и сыновьям не забывать ваших милостей и остаться признательными России, пока они будут жить на земле!»
– С ними идет Хвощин-паша, – предупредил Фаик-паша. – А он умен, как старый лис.
– Что ж, – ответил Кази-Магома, – умная лиса – не глупая лиса: она, если попадет в капкан, так двумя ногами сразу…
В этот день сын Шамиля нарочно дразнил свою память о жене Каримат, дочери Даниель-бека, которая, люто презирая мужа, не допускала его до брачного ложа, наконец, в Калуге однажды купались в реке русские бабы и больно отхлестали его крапивой, когда он подглядывал за ними из-за кустов.
Теперь-то он насытит себя благородной местью: за Баязетом дорога на Эривань, которую охраняют всего две роты русских солдат, а там – Чечня и Дагестан; только бы выбраться за Аракс, и снова наступит счастливое время: старухи будут показывать русским кулаки, жены станут на них плеваться, а дети бросать в гяуров каменья.
Прислушиваясь к стрельбе, Кази-Магома сказал:
– На змею наступили, и она теперь жалит!..
Они сидели в шатре нежного зеленого шелка, пропускавшего дневной свет. Маленький толстяк Фаик-паша, с накрученной на голове пестрой чалмой, возлежал на груде ковров, обложенный множеством пуховых мутаки. На одной из мутаки была выстегана даже форма для щеки и носа Фаик-паши, чтобы он не трудился продавливать подушку лицом, – совершенная утонченность кейфа! Прислуживала же ему, поднося кальяны и сласти, красивая девочка-халдейка, одетая в платье мальчика, но с голым животом и с круглым щитом на спине.
– Сегодня я не буду ужинать в шатре, – сказал Фаик-паша, добавляя в шербет вина, воспрещенного Кораном: паша был пьяница и поэт; о своем пьянстве он даже написал такие стихи:
Я имею глаза, подобные рубинам,Нос мой похож на драгоценный карбункул,Щеки мои воспламенены дивным огнем,Ах, какая легкая и красивая у меня походка,Когда я вливаю в себя сладость винограда…– Я буду ужинать сегодня уже в Баязете, – закончил Фаик-паша, улыбаясь, и возвратил девочке пустую чашу.
– Завтра! – коротко ответил Кази-Магома, словно огрызнулся, и даже не повернул головы.
Сын имама сидел на земле, уткнув в колени черную бороду: красивые печальные глаза его, подернутые влагой, ярко светились лишь одним чувством – злостью и еще раз злостью.
– Нет, сегодня, почтенный Кази, – ответил Фаик-паша, любуясь издали угловатыми движениями слуги-девочки.
В шатер им кинули голову прапорщика Вадима Латышева; Кази-Магома поднял ее за волосы, пальцами раскрыл тяжело опущенные веки русского офицера, посмотрел в его светлые помутневшие глаза.
– Это все не то, – сказал он и отбросил голову в угол. – Мне нужна глупая башка наиба Пацевича! Спустите на гяуров еще четыре сотни моих редифов. И пусть они приготовят веревки: мы будем батовать их, как лошадей!
– Почтенный Кази, – ревниво заметил Фаик-паша, – я уже спустил с цепи восемь сотен моих сорвиголов.
– Но чапаул нужен и моим редифам! – гневно вздернулся, не вставая с земли, Кази-Магома. – Им тоже нужны белые рубахи для жен, казацкие седла и сапоги из русской кожи. Четыре сотни! Пусть поднимают бунчук! Я сам поведу их на гяуров! Побольше веревок!
Легкий и быстрый, как юноша, сын Шамиля вскочил с земли, схватил саблю и, прижав ко лбу руку, стремительно выбежал из шатра. Криками радости встретило его войско.
– Чапаул!.. Алла… Чапаул! – кричали вокруг, приветствуя молодого полководца, и ловко прыгали на лошадиные спины.
– Пить хочется, – сказал Пацевич и, отвинтив горлышко фляги, глотнул раз, глотнул два. Жаркий ветер донес до Евдокимова запах крепкого раки, но юнкер сделал вид, что не понял этой «жажды» полковника.
– Казаки спешились, – доложил он. – Вторая сотня уже в перестрелке!
– Вижу!..
Случилось то, что издалека предвидел Ватнин: казакам пришлось слезть с лошадей и драться в пешей цепи, наравне с солдатами. («Трудно объяснить, – замечает один исследователь, – к чему Пацевичем была взята пехота. Ведь благодаря этому обстоятельству наша кавалерия была употреблена в пешем строю».)
– Бей на выбор! Ближних бей! – кричал Карабанов, и тут же мимо него, проскочив между локтем и грудью, пролетела хвостатая пика.
Налетевший сбоку турок-«сувари» распластал голову ставропольца ятаганом – и захохотал, скаля зубы, довольный. Дениска выбил его из седла меткой пулей и, шаря по карманам за свежей обоймой, побежал дальше. А рядом с ним, крича и падая, спотыкаясь о мертвецов, штыками и выстрелами баязетцы старались задержать турецкие цепи…
– Лошадей береги… Чужих не выпускай! – орал вахмистр Трехжонный.
И все бегом, бегом.
А голова повернута назад, назад.
Били сбоку.
Припадали на колено.
Взмах.
С налету.
По-разному.
Только бы задержать…
Ох, как страшно свистят ятаганы, полосуя по живому кричащему мясу!
– Пики – в дело! – орал Карабанов. – Какого черта вы только палите?..
Турецкие всадники плясали неотступно от русской цепи. То один, то другой вырывался вперед, косо взмахивая саблей. Есть: еще один неверный шлепается в песок, окрашивая его неверной кровью…
Рядом страшно ругался Дениска:
– А, в суку их… Ни за грош пропаду… Не лезет…