Бард
Шрифт:
Однако Аштон добился всего, о чем мечтал, – собрал под своей короной все Северные графства и объявил себя императором. Сначала он собирался сделать это с помощью некроманта и его непобедимой армии мертвых. Этого ему сделать не удалось, но Мортимер все же сыграл определенную роль в его политике, сделавшись поводом для захвата графства Ассукс. Я знаю, что в официальных источниках эта история преподносится иначе, но на самом деле все было именно так.
Темные эльфы, едва только графство Прокс было присоединено к Южному баронату, направили свое посольство к Аштону. Шарграйн, как и собирался, основал новый клан – клан Теней Риголана и, несмотря на свой относительно юный возраст, добился немалых успехов. Когда он и его воины вернулись в подземелья, овеянные славой победителей некроманта, Шарграйн приобрел среди кланов Тени почти неограниченный авторитет. Более того, вместе с ним на битву выступила прорицательница Лореанна, которую Совет Кланов не поддержал. Совет утрачивал уважение среди Сынов Тени с каждым часом. Шарграйн объявил о создании своего клана и призвал всех желающих под свои знамена. Эльфы потекли к нему изо всех
Своей столицей Шарграйн сделал Гартель – маленькое поселение, в котором были похоронены тела Риголана и Боба-молотобойца. Со временем, по мере того как росла сила клана и прирастали его владения, разрастался и Гартель. Сыны Тени сверлили горы, расширяя проспекты своей столицы, создавая искусственные гроты, в которых высились их величественные, украшенные скульптурами и тончайшей резьбой строения. Сегодня Гартель – самый большой и самый красивый подземный город на Файеране. Так, во всяком случае, утверждают сами темные эльфы. Впрочем, это неудивительно. Помимо военной силы, заключив с Аштоном договор, Шарграйн получил еще и самую большую среди кланов территорию. Причем эта территория полностью опоясывала владения всех кланов. Теперь каждый, кто хотел выйти из подземелий, должен был пройти через земли Шарграйна и заплатить ему за это. Очень быстро клан Теней Риголана стал самым богатым кланом в Северных горах, в то время как другие кланы заметно беднели. Постепенно один за другим наиболее мелкие, слабые кланы стали вливаться в клан Шарграйна, а затем пришла очередь и более крупных. Сегодня в Северных горах осталось всего два-три клана, кроме Теней Риголана. Да и те не сегодня-завтра перейдут под знамена Шарграйна. Если не он сам, то его сын, юный Риголан, завершит формирование эльфийской империи, объединит эльфов Северных и Западных гор, чтобы исполнить давний обет темных эльфов – вернуться на Фрунжиму и отомстить за унижение предков.
У темных эльфов трон вождя не передается по наследству – каждый член клана может заявить свои права на освободившийся трон и попытаться завладеть им в честной борьбе. Однако у юного Риголана есть все шансы победить других претендентов – он силен, ловок, не глуп, хитер и коварен. Кроме того, многие просто не станут состязаться с ним, я думаю, ибо сегодня именно его эльфы хотят видеть своим вождем. После смерти Шарграйна, конечно.
Старого мага Джонатана уже давно нет на свете, но судьба его сложилась довольно интересно. Тогда, после битвы, он отправился к профессору Брому и без особых приключений достиг обители старого ученого. Общий язык они нашли сразу, сразу нашли общие, интересные для них обоих темы. У кого из них возникла идея создавать летательные аппараты, совмещающие в себе технологии и силу магии, я не знаю, однако понравилась эта идея обоим. Возможно, вы, господин фельдъегерь, еще услышите истории об их приключениях на созданном ими летательном аппарате, возможно, я еще и сам успею одну из этих историй записать. Сейчас скажу только, что оба они, несмотря на свой преклонный уже возраст и неустроенность в делах, были люди авантюрного склада и немного сумасшедшие. Их этот летательный аппарат, который сами они именовали «Воздушным кораблем», а по мне, так он больше походил на летающую колбасу, дымящуюся с одной стороны, видели над Западным морем, над Восточными землями, а я могу сам подтвердить, что однажды это летающее чудо обстреливали пираты Южных морей. Я не уверен, что от этих изысканий двух полоумных стариков жители Файерана получили хоть какую-то пользу, но то, что самим старикам было весело, – это точно.
Капитан Джоурба, как и обещал, привез сердце Боба-молотобойца в свое племя, где его заложили в основание храма. Храм этот возводили долго несколько племен, потерявших своих воинов, отравленных некромантом. В результате храм получился действительно величественным, хотя и весьма грубым, по нашим понятиям. Храм этот существует и по сей день, вокруг него вырос довольно большой город, что для орков в общем-то редкость – они почти не строят долговременных каменных сооружений, часто кочуют.
Сам же Джоурба, после своего похода на запад сделавшийся весьма уважаемым воином среди орков, долгое время не находил себе занятия. Заботиться о хлебе насущном ему не приходилось – племя и так приносило ему лучшие куски, воевать орки ни с кем не воевали. Джоурба взял себе вторую жену, какое-то время наслаждался ее прелестями, но затем жена родила, из юной неопытной девушки превратилась в зрелую бабенку, хозяйку в доме. Они начали по временам скандалить с первой женой орка, соперничать за внимание Джоурбы, так что капитану это надоело. Он построил себе хижину в лесу, вдалеке от стойбища, и перебрался туда жить, возвращаясь в племя лишь время от времени для решения важных вопросов. Он начал было пить хмельные напитки орков из забродившего волчьего молока, но и это
занятие ему быстро надоело. И тогда Джоурба решил усовершенствовать хмельное зелье.Он долгое время всячески экспериментировал с различными видами молока, вызывал процесс брожения разными способами и в разных условиях. Затем по какому-то наитию Джоурба попытался подогревать хмельное зелье. Когда спустя много лет мы с ним встретились, орк взахлеб рассказывал мне об истории своего озарения, о том, что это был не иначе как знак свыше, вмешательство Богов и прочее в таком же духе. Еще некоторое время он проводил различные опыты, мастерил какие-то приспособления, замордовал все свое племя, требуя все больше и больше волчьего молока. Венцом всей этой его работы стало довольно неказистое с виду приспособление, которое капитан мне и демонстрировал.
Приспособление это представляло собой несколько горшков, вставленных друг в друга. Ниже всех находился медный котел, который на треноге устанавливался на огонь. В этот котел заливалось уже перебродившее, хмельное молоко, а сверху на котел устанавливался глиняный горшок с дырочками в днище, расположенными таким образом, что в самом центре этого днища оставалось целое блюдце, в которое была вставлена деревянная трубка, вроде изогнутой свирели, выходившая из странного приспособления наружу. Сверху на горшок с дырками Джоурба установил еще один глиняный горшок, который наполнял очень холодной ключевой водой, а под деревянную трубку он подставлял четвертый горшок для сбора готовой продукции.
Когда хмельное молоко начинало нагреваться, пары самой хмельной влаги первыми отделялись от него и взлетали вверх, просачиваясь сквозь дырочки в днище глиняного горшка и оседая каплями на днище верхнего горшка с холодной водой. Потом по этому полукруглому днищу они стекали к центру горшка, где собирались тяжелыми каплями и падали в то самое блюдце, что находилось в горшке с дырками. Из этого блюдца по изогнутой деревянной трубке капли хмельного концентрата вытекали наружу и собирались в заранее подставленном сосуде. Готовая продукция получалась буквально огненной на вкус и невероятно хмельной – куда более хмельной, чем любое известное мне прежде вино.
Джоурба, обрадовавшись моему приезду, с увлечением рассказывая о своих научных экспериментах, решил угостить меня плодами своего труда. Я выпил с полстакана этой огненной жидкости и почувствовал, как у меня горят все внутренности – от глотки до самого желудка. Я поскорее запил водой этот отвратительного вкуса напиток, а уже через минуту чувствовал себя так, будто выпил целый бурдюк вина. Голова моя кружилась, ноги подкашивались, в глазах двоилось. Орк радостно хохотал: «Ну, как тебе моя огненная вода?!»
Благодаря своей огненной воде Джоурба приобрел еще и славу великого шамана вдобавок к славе великого воина и заработал целое богатство – попробовавшие раз огненную воду орки готовы были отдать все свое добро, чтобы попробовать ее еще. К концу жизни Джоурба очень сожалел о том, что нашел способ изготавливать огненную воду, но было уже поздно – орки пристрастились к ней.
– А что же случилось с ведьмой? – спросил я, когда бард умолк. – Вы ведь к ней отправились после битвы?
– А! Что может случиться с этой старой каргой? – скривился бард. – Живет себе в своем лесу, нянчит правнуков и посылает подальше сборщиков податей, когда они к ней приходят. После того как Аштон отдал эльфам отроги Северных гор, владения Шебы оказались как раз на границе эльфийских земель и земель бароната. Теперь, если к ней приходят сборщики податей из бароната, она говорит им, что платит кланам Тени, а когда приходят за податями эльфы, она говорит, что платит баронату. Какой-то агент тайной полиции однажды явился к ней, разнюхав ее хитрость, и пригрозил неприятностями. Шеба надавала ему палкой по голове и сказала: «Если Аштону нужны мои деньги, пускай придет и возьмет их сам!» Ее долго потом не беспокоили – до самой смерти Аштона.
Тогда, после битвы, мы действительно отправились в хижину Шебы. Вместо недели или двух я провел там почти четыре месяца. Когда я покидал Шебу, обещая вернуться при первой возможности, она уже носила во чреве плод нашей любви, но я об этом не знал. Шеба меня не удерживала. Я ушел, чтобы вернуться в академию и написать отчет о своей экспедиции. Впрочем, отчет этот был уже никому не нужен.
Когда я вернулся в академию, стояла уже глубокая осень, а слухи о нашей битве достигли Абадиллы еще в конце лета. Да, многие смотрели на меня как на настоящего героя, но многие, кто тайно, а кто и открыто, называли выскочкой, безумным авантюристом и еще как-то. Когда я вошел в свою каморку на чердаке, осмотрелся в ней, то не почувствовал ничего похожего на то, что испытывал раньше. Она уже не была моим домом, моим обиталищем. Она стала чужой и какой-то ужасно маленькой, тесной, неудобной. Три дня я провел в этой каморке, отсыпаясь после своих странствий и ожидая, что меня вызовет к себе Тибо, а то и магистрат потребует на свое заседание. Но меня никто не беспокоил. Словно бы меня и не было в академии, словно бы я все еще где-то странствовал.
На третий день, проснувшись, я долго лежал в постели без сна, размышляя о том, что же мне делать дальше. Я вспоминал своих погибших товарищей, жизнерадостного Фархи и мудрую Лореанну, ночи, проведенные с Шебой, наполненные любовью и страстью. Затем я встал, оделся и направился к Тибо.
Магистр прятал от меня глаза, уж не знаю почему. Возможно, оттого, что с самого начала не рассказал мне о своей догадке относительно некроманта, а может, еще по какой причине. Я спросил его, есть ли у магистрата ко мне какие-то претензии, вопросы, возможно, какие-то задания. Тибо, опустив глаза, ответил, что магистрат ко мне претензий не имеет. Тогда я уведомил магистра, что с этого момента прекращаю обучение в академии бардов и согласно уставу гильдии отправляюсь в странствия, как подобает всякому барду. Тибо, по-моему, вздохнув с облегчением, ответил, что я волен выбирать свою судьбу сам, как надлежит это делать барду.