Бар «Безнадега»
Шрифт:
– Андрей объяснил, - кивает ведьма. – Немного неумело, но объяснил. Знаешь, у него вообще с этим не особенно.
– Уже успела оценить, - чуть усмехаюсь.
– Я тоже другая там? – спрашивает будущая верховная. – Не такая, как здесь?
– Немного, - отвечаю и пытаюсь подобрать слова. – Души всегда другие. Какие-то светлее, какие-то темнее, иногда слабее, иногда сильнее. Ты светлее там и сильнее своего тела.
– Ну хоть где-то я сильнее, - ворчит ребенок, вызывая у меня улыбку, снова натягивает рукава кофты до самых кончиков пальцев.
– Ты станешь самой сильной
– Ага. А пока я доставляю только кучу проблем, - кривится ведьма. – И никак не могу перестать бояться и реветь. Я стараюсь, правда, но не могу, какая-то затяжная истерика с перерывами на рекламу йогуртов.
– Даш…
– Дашка, - поправляет она невозмутимо, совершенно другим тоном. Сдержано и отстраненно, переводит взгляд за окно. Вина – это соль на языке и теле, она щиплет и скребет. И мне кажется, что я знаю, чего девчонка боится больше всего, откуда это едкое чувство в тихом голосе.
– Окей, Дашка, - киваю не задумываясь. «Дашка» - немного хулиганское и несерьезное - действительно ей подходит. – Это его выбор, и поверь, А… Андрей был в трезвом уме и здравой памяти, когда решил, что ты теперь под его присмотром. Он не бросит из-за криков по ночам и слез в подушку. И он знает, что в жизни все не так, как в рекламе йогуртов.
– Ты не можешь быть уверена, - качает она темной макушкой упрямо, но плечи немного расслабляются, в тонких пальцах перестает дрожать салфетка, которую она вертит все то время, что мы говорим.
– Могу, - пожимаю плечами. Зарецкий оторвет за юную ведьму голову любому, кто просто дыхнет в ее сторону. Я увидела достаточно, чтобы быть уверенной. – Кто бросил тебя?
И как только вопрос слетает с губ, мне хочется откусить собственный язык, потому что будущая верховная отворачивается, сжимается, скукоживается, снова стискивая в руках клочок бумаги, от которого почти ничего не осталось.
Хочется материться.
Родители. Те, кто должен был защищать, кто обязан бы заботиться о ней, скорее всего, не сделали ни того, ни другого. Бросили ее.
Черт!
– Дашка, он достаточно сильный, чтобы вывезти тебя, - говорю, разворачивая девчонку вместе со стулом лицом к себе. – И, если тебе больно, плохо и страшно, тяжело и невыносимо, не прячь это от Андрея. Ты причиняешь ему боль.
Она смотрит на меня достаточно долго, чтобы ее взгляд прошил насквозь. В глазах нет слез, но руки все еще немного дрожат.
– А тебя? – спрашивает тихо.
И я не знаю, что ответить. Меня не вывезти, я сама-то себя не вывожу больше. Мне уже не страшно, не больно и не невыносимо. Было когда-то… но тогда Зарецкого не было рядом, тогда рядом не было вообще никого. Ни темных, ни светлых, только я, перепуганная, и пес внутри, древнее, чем земля под ногами, злее, чем зрящая на охоте.
– Меня проще убить, - дергаю уголком губ, по сути так и не дав ответа. И сидящая напротив девчонка это понимает. – Доверься ему, ладно? И выдохни, побудь еще немного девчонкой, за спиной которой всегда стоит взрослый. Тебе это надо.
Дашка кивает, хочет что-то спросить, но останавливает себя и вместо вопроса с ее губ срывается вздох.
А я наливаю ей сок,
пододвигаю ближе миску с салатом. Я рада, что этот разговор закончен, кажется, что он вытянул из меня остатки сил, поднял всю ту муть, что лежала до этого где-то на дне. В висках начинает стучать.– Предлагаю тебе начать дегустацию, - улыбаюсь. – Андр…
– Аарон, - доносится немного ехидное из-за спины. – Мы пришли, и мы голодные, - улыбается Зарецкий от двери.
Дашка вскидывается, поворачивается, как и я, на звук голоса, а потом замечает взъерошенный комок на руках Аарона. Реагирует на кота, как и любая девчонка. Забывает про еду и соскакивает со стула. Через миг мелкий засранец кайфует уже на руках у будущей самой сильной ведьмы Москвы, подставляет ей тощую шею и жмурится.
– Кажется, ты только что совершил ошибку, - усмехаюсь я. На самом деле я рада, что Зарецкий принес чудовище. Кот исправил то, что своим длинным языком успела натворить я. Дашка улыбается, оставляет в покое салфетку, перестает хмуриться.
– Думаешь? – спрашивает, проводя пальцами вдоль моей спины, проходя мимо к свободному стулу. Я киваю.
– Как его зовут? – спрашивает ведьма.
– О, эпично, - Зарецкий теперь издевается вполне открыто, стебет и не стесняется, в глазах плещется насмешка. – Вискарь Шредингера.
Мелкая зависает, поднимает голову от кота, перестает чесать за ухом.
– У каждого должна быть фамилия, - пожимаю плечами. – Даже у приблудных котов.
– Он бездомный?
– Теперь нет, - отвечает вместо меня Аарон. – И даже не сопливый больше.
«Мя», - хрипит кот в подтверждение и тянет Дашкину руку обеими лапами назад, бодает треугольной башкой.
Хитрожопый засранец.
Ужин проходит за рассказом о том, как чудовище оказалось у меня и… за обсуждением его сопливого носа. Дашка сметает пасту почти не жуя и не глядя, уплетает салат, тянется потом к пирожным. И Зарецкий наблюдает за этим с таким выражением лица, что на миг мне становится страшно. Если с будущей верховной что-то случится, он… он научится воскрешать, он падет второй раз, но вытащит мелкую, перевернет небо и землю.
И впервые мне хочется просить у НЕГО спасения для этих двоих, прощения, да, черт, просто жизни, понятной и обычной.
Зарецкий усвоил урок, хватит. Он понял, поднялся из ада, сумел вытравить или задавить все, за что пал. Хватит. Пожалуйста.
Но… ОН отвратительный собеседник, а я… адская тварь, вряд ли мой голос слышен в миллиарде других.
После ужина я отправляю Аарона, Дашку и конечно же кота смотреть телек, играть в приставку или что там еще делают обычно после ужина, а сама остаюсь убирать со стола.
Мне надо немного побыть одной, мне надо прийти в себя. Немного пространства, чтобы упорядочить мысли.
К тому же я думаю, что Зарецкому есть о чем еще поговорить с ведьмой, того времени, что я была наверху, им явно не хватило.
Зуд внутри вроде бы утих. Я сметаю остатки еды в мусорку, гремлю чашками и тарелками и ни о чем не думаю, мурлычу Sound of silence и даже сама себе кажусь почти нормальной. Даже кажется, что тот единственный бокал белого, который я выпила, немного ударил в голову.