Багаев лог

Багаев лог — это глубокая лощина, протянувшаяся вдоль Якутского тракта с юга на север на три десятка километров. Если спуститься от тракта и пересечь лощину поперек в любом из тех мест, где это позволяет сделать болото, вплотную примыкающее к тракту, то через шесть-восемь километров неизбежно упрешься

в озеро Шантой, прозрачно-зеленоватые воды которого ограничивают лощину с востока. С севера и юга выходы из лощины сторожат две величественные горы (местные жители называют их гольцы), лысые вершины которых видно из любой точки Багаева лога. С противоположных от лощины сторон, там, где кончается граница лесов, мхов и лишайников, гольцы покрыты сплошными щебенчатыми россыпями, из-за которых путь к их вершинам практически недоступен. И вряд ли нога человека достигала этих вершин. Может быть, именно поэтому гольцы называются Братья святые. Из северной части озера Шантой вытекает речушка Канцыгайка, которая, причудливо извиваясь в каменистых берегах, упирается в подножие северного Брата святого, а затем резко поворачивает на юг и разрезает Багаев лог пополам по всей его длине.

Там, где Канцыгайка делает петлю, избегая встречи с хмурым гольцом, раскинулось старинное сибирское селение Седово. Его пятистенные дома весело сбегают от возвышенности к озеру, приветливо поблескивая широкими окнами. В трех десятках километров от Седова, у подножия южного Брата святого, расположилось другое старинное село — Копытово. В противоположность первому оно, наоборот, отходит от озера и жмется к границе лесов. Рубленные из вековых лиственниц добротные большие дома и многочисленные амбары прячутся за высокими, неприступными, сложенными из цельных бревен заборами. Если в Седове дома веселы и гостеприимны, то в Копытове неприветливы и хмуры. Окна в них небольшие, узкие, похожие на бойницы приготовившейся к осаде крепости. Два села как два человека, противоположных по внешнему виду и складу характера: один — задорный, щедрый, с душой нараспашку, другой — угрюмый, прижимистый, себе на уме.

Когда-то, в конце прошлого века, через Копытово проходила большая таежная тропа, которая, огибая южного Брата святого, уходила на северо-восток, тянулась вдоль Приморского и Байкальского хребтов на многие сотни километров и терялась в истоках рек Северо-Байкальского нагорья. Кто только не топтал эту таежную «большую дорогу»! Бродяги и охотники, старатели и каторжники, исследователи и купцы. Много тайн хранит она, много взяла жизней. На этой тропе люди гибли от голода и холода, от равнодушия своих собратьев, от лютого зверя, а то и от пули, кистеня или острого топора: нередко случалось, что разбойный сибирский мужичок зарился на золотишко идущего с севера прижимистого старателя или удачливого купца. Много костей белеет в густой таежной траве, а еще больше их зарыто в земле вдоль тропы...

Времена изменились. Сразу после революции на тропе перестали попадаться каторжники и бродяги, затем исчезли и купцы, вслед за ними — спиртоносы и старатели. С постройкой Якутского тракта и открытием регулярного судоходства на Лене тропа эта осталась в пользовании лишь геологов и охотников, да и те предпочитают так называемую малую авиацию.

На таежных хребтах уже лежал снег. Стояла глубокая осень голодного и тяжелого сорок шестого года. По раскисшей проселочной дороге худая лошаденка тянула разбитую телегу, на которой сидел небольшой сухонький старичок. Казалось, он дремал, склонив голову на грудь, но, когда лошадь останавливалась и телега переставала скрипеть, старичок моментально вскидывал голову, дергал вожжи и неожиданно звонким голосом кричал:

— Но, милая-а-а!

Снова раздавался скрип телеги, возница опускал голову на грудь и погружался в свои невеселые думы.

Проскрипев по улицам районного центра, телега остановилась у небольшого деревянного дома, на фасаде которого выделялась вывеска: зеленый фон, на нем коричневый герб и мелкие печатные буквы: «Прокуратура Союза ССР», а ниже покрупнее: «Прокурор К-ского района».

Старичок проворно соскочил с телеги, привязал лошаденку к воротам и засеменил к высокому крыльцу.

Прокурор Степан Филиппович Рылов неохотно поднял голову от бумаг на столе и посмотрел на посетителя, пытаясь вспомнить, не встречал ли он его раньше. Перед ним стоял шустрый на вид старичок с худым, но румяным

лицом, живыми ясно-голубыми, как у младенца, глазами, белой бородкой клинышком. Не ожидая приглашения, он легко опустился на стул и начал без предисловий:

— Ищите моего Николая!

Рылов недоуменно рассматривал странного посетителя. Прокурор был под впечатлением приятной вести: он дочитал сообщение из области о том, что вскоре в прокуратуру будет направлен следователь. «А то я и жнец, и чтец, и на дуде игрец», — горько думал Степан Филиппович, имея в виду те многообразные и часто непосильные обязанности, которые лежали на нем в трудные военные годы. А за день до этого сообщения он узнал от начальника райотдела милиции Татаринова не менее приятную новость: в район приезжает новый оперуполномоченный «угро» — демобилизованный фронтовик Федор Иванович Чернов, который после войны работал на Дальнем Востоке.

— Какого Николая? — наконец спросил Рылов.

— Петренко, сына моего.

— Давайте уж, отец, по порядку. Как ваша фамилия?

— Добрушин.

— А Петренко ваш сын?

— И нет, и да, — замялся старичок. — Вообще-то мы со старухой считаем его сыном, да и он нас батькой и маткой кликал...

Старик начал рассказывать. Прокурор слушал и все глубже вникал в эту житейскую историю.

Года за два до конца войны в село Манзурка приехал молодой, почти еще подросток, тракторист, бывший детдомовец Николай Петренко. На квартиру его определили к бездетным старикам Добрушиным. У них он прижился и стал им все равно что родным. От них он и уехал на Крайний Север, на строительство. Оттуда писал старикам письма и обещал после войны вернуться к ним.

Летом этого года Николай Петренко приехал к Добрушиным. Высокий, косая сажень в плечах, веселый, уверенный в себе и в будущем, он очень обрадовал стариков. Николай рассказал, что все это время работал на строительстве шахты на Чукотке. Возвращаясь к Добрушиным, он сначала заехал в село Копытово к своему дружку Алексею Копытову, который пригласил его погостить. Алексей предложил ему насовсем остаться в Копытове, но Николай захотел проведать Добрушиных. Все вещи он оставил у Алексея, так как точно еще не решил, будет ли перебираться на постоянное жительство в Манзурку. Дня через четыре Петренко согласился с уговорами стариков, просивших его остаться навсегда у них, и стал собираться за вещами в Копытово. Перед отъездом он заявил, что вернется дней через пять-шесть.

— Опять сяду на трактор, — сказал Николай на прощанье. — А к зиме приведу вам невестку.

— Присмотрел уже по душе, Коленька? — ласково спросила у него старушка.

— Присмотрел, мама, — улыбнулся Николай.

Обнимая сына на прощанье, Добрушин смахнул непрошенно набежавшую слезу:

— Век не мечтал об этаком. Одел ты меня, как генерала, в кожанку и сапоги хромовые.

— Что вещи? — улыбнулся Николай. — Они не главное. Хотя, если разобраться, тебе давно пора скинуть свой полушубок да зашитые ичиги, ты заслужил это. Вот приеду совсем и в деревне людям поможем. Есть у меня кое-что из одежонки.

— Правда твоя, что вещи? Сам, главное, приезжай! — махнул рукой старик.

С тех пор прошло больше четырех месяцев, но Петренко в село к Добрушиным так и не вернулся. «Как в воду канул», — говорили старики. Сначала они думали, что Николай загулял в Копытове, потом предположили, что передумал ехать к ним, к тому же он говорил, что приглядел где-то невесту. С нетерпением они ждали от Николая каких-нибудь вестей, но время шло, а вести не приходили. Николай загадочно молчал...

Прокурор заверил Добрушина, что постарается выяснить в Копытове, куда уехал Петренко. Старичок с уважением поклонился и быстро вышел из кабинета.

Дела не давали Рылову покоя ни днем, ни ночью. Время было тяжелое, смутное. Людей не хватало, нераскрытые преступления ждали своей очереди, требующие срочного рассмотрения бумаги заполняли сейф. В водовороте этих дел Рылов все же не забыл поинтересоваться судьбой Петренко. На запрос прокуратуры председатель Седовского сельского Совета сообщила, что Петренко Николай Павлович, по свидетельству очевидцев, в середине лета уехал из Копытова и направился в К. — районный центр. Прокурор позвонил в паспортный стол и выяснил, что в районном центре Петренко не прописался. «Значит, выехал за пределы района, раздумал оставаться у стариков, — с сожалением подумал Степан Филиппович. — Все же надо проверить обстоятельства на месте. Поручу-ка я это дело новому сотруднику. Но сначала посоветуюсь с начальником райотдела милиции».