Азарт
Шрифт:
Изменения были, но, к счастью, нашей команды это на касалось. Змею, видимо, надоело бесцельно биться головой в нерушимую дверь, и он решил заняться разорением округи. Но так как никто больше рядом не жил и под хвостами у него не мешался, многоголовый гад принялся выводить из строя все ловушки, ломать перекрытия над ямами, а местами даже засыпать особо опасные. Причём легко засыпал, играючи: одно движение массивного тела – и нет ямы. Только неглубокий овраг на том месте остался. Ран, конечно, на теле монстра добавилось, но они для него оказались не критичны.
За всем этим безобразием с верхней площадки башни наблюдали четыре гуля. Грустно наблюдали. С досадой. Хотя, скорей всего, мне это показалось, потому что
Попутно я ощущал в душе злорадство в адрес холодца на шести лапах:
«Ага! Не хотели со мной дружить! Вот теперь и получите да распишитесь! А будет что-нибудь ещё – тоже на ваш адрес отправлю!»
Уничтожение ловушек меня в грусть не вгоняло, а основательность, с которой змей стал рыть огромную нору-тоннель, даже порадовала. Неужели помесь гауланов, гномов и бедных лошадок собирается сделать подземный ход и ворваться в башню через подвалы? Как говорится, бог в помощь! Но вряд ли у него что-то дельное получится. Да и защитники твердыни на это никак не среагировали. Точнее, вообще смирились с происходящим. Трое ушли, а один преспокойно продолжил дежурство возле артиллерийской установки.
Убрался и я оттуда восвояси. Правда, уже пуская послушную лошадку рысью, мне вдруг почудился отдалённый паровозный гудок. Или что-то похожее. Я даже замер от неожиданности, останавливая Пелагею. Затем лихо вскочил ногами на седло и в бинокль ещё раз глянул на башню. Там – полная тишина и спокойствие: змей роет, гуль ходит по окружности площадки. Померещилось? Наверняка… Ведь откуда тут возьмётся паровоз? Какой бы ни была окружающая нас действительность фантастической, но пределы беспредела должны существовать.
Хмыкнул в недоумении, вновь уселся в седло, да и помчался в место дислокации нашего бравого отряда. На повестке дня у меня стояло два вопроса крайней срочности и важности: обучение моего напарника верховой езде и создание напалма, годного для сжигания образовавшейся гидры. Может, и не напалма, а скорей, аналога греческого огня. Для его создания помимо керосина, воска и мыла мне удалось ещё и бочку негашёной извести отыскать под навесом.
Вернувшись домой, я немедленно освободил Пятницу от хозяйственных работ и приступил к его обучению. Хлопотное дело – здесь просто словами, покрикивая издалека, не обучишь. Всё следует лично и по нескольку раз показать. И как узду надевать, и как попону под седло расправить, и как подпругу правильно затянуть, чтобы не передавить живот у лошади или, наоборот, самому не грохнуться наземь во время скачки. То есть вначале базовые знания по сбруе и только потом теория и практика самой езды. Хорошо, что под это дело нам попался очень смирный мерин, который на удивление быстро сдружился с парнем и не выказывал ни малейшей строптивости. Скорей, даже сам помогал обучаться неопытному наезднику, предвидя все его падения (а без них тоже не обошлось) и стараясь их предотвратить.
Когда первые навыки были благополучно освоены, а новоиспечённый всадник стал нарезать круги рядом с навесом, я все свои знания и умения сосредоточил на создании зажигательной смеси. Морока – даже если всё помнишь и знаешь. А когда нет под рукой механических миксеров и герметичной полиэтиленовой упаковки – вся работа превращается в истинный геморрой. На эту возню у меня в итоге ушёл весь световой день. Устал, как бегемот, переплывший океан, но плоды моего труда того стоили. Отныне у нас существовала возможность справиться с любым многоголовым чудищем на расстоянии.
После короткого ужина я опять собрался, желая выяснить, как идут дела возле башни Канцура. Александр упорно напрашивался со мной, утверждая, что уже может и галопом пускать своего конька, но я его и слушать не захотел:
– Оставайся сторожить наше хозяйство. А завтра
посмотрим вначале на твои ощущения и уже потом будем решать по поводу дальних поездок.Уж я-то прекрасно знал, как новички чувствуют себя на следующий день после первой интенсивной тренировки.
Глобальных изменений в конфронтации между Поедателем и гулями не произошло. Первый уже нагородил кучу земли с противоположной стороны, начиная рыть третий, если не четвёртый тоннель, а единственный представитель осаждённой стороны продолжал всё так же прохаживаться возле готовой к запуску магической ракеты. Рассматривая её в бинокль, я даже засомневался:
«Вдруг она не настоящая? Ею просто пугают подобных нам обывателей? Но почему тогда мне казалось, что по нам они готовы выстрелить, а по змею – жадничают? Всё-таки подобный монстр гораздо страшней и опасней выглядит, чем два маленьких человечка. Как бы так эффективно проверить мою идею?..»
В голову ничего не приходило, кроме одного: создать полноценные иллюзии нас любимых, да и отправить прямиком к башне. Только тогда и станет ясно, насколько нас боятся и настоящей ли магической ракетой запугивают. Весь минус моей идеи заключался в том, что создавать иллюзии мы совершенно не умели, и обучать нас было некому. Хотя, по утверждениям того же Пятницы, каждый уважающий себя маг баловался созданием иллюзий не только собственного тела, но и других существ, страшных химер и агрессивных монстров. Чем выше поднимался колдовской уровень и опыт, тем более полноценные иллюзии создавались.
А я что мог? Пришла, правда, мыслишка слепить некое чучело из глины, одеть его в наши одежды, загримировать, усадить на коней и отправить к башне. Но как только я осознал опасность для наших парнокопытных друзей, сразу сжёг мысль в сознании, как неуместную.
А потом я спохватился, что время позднее и все порядочные люди давно спят. И заторопился к ожидающей меня Пелагее. Но не сделал и пяти шагов, как вновь раздался странный звук, напоминающий паровозный гудок. Я развернулся и вновь посмотрел в сторону башни, потому что точно определить, откуда донёсся звук, стоя к нему спиной, довольно сложно.
«Или кто-то надо мной издевается, или я чего-то не догоняю, – размышлял я, снова пытаясь рассмотреть в ночных сумерках весь театр фронтового противостояния. – Потому что звук – явственный, примерещиться мне второй раз не могло…»
Но даже четверть часа осмотра и вслушивания ничего нового не принесли. Странный гудок не повторился, и ничего не менялось. Ну, разве что змей зарылся в очередную яму почти полностью. И вот, глядя на свежевырытую горку земли, у меня в сознании выстроилась иная, весьма практичная цепочка ассоциаций:
«Поедатель много съел. Что у него внутри – неизвестно. Вряд ли там находится желудок. Но трупы всё равно разлагаются, происходит брожение… Тоннель узкий, бока у чудовища сжимаются… Появившиеся внутри газы требуют выхода наружу… И что получается в итоге?.. Бе-е-е! Бр-р-р! Фу, какая гадость!»
Ругая себя за подобные мысли, а также за плохую сообразительность, я бегом помчался к застоявшейся лошадке. А когда почти пересек долину, меня опять настиг утробный звук на пределе своего звучания. Но я уже не сомневался, кто, а точнее говоря, что является его источником.
Ночь прошла спокойно. Сон не нарушался излишними волнениями, и с утра мы чувствовали себя бодрыми, свежими и полными энтузиазма.
– Сейчас я сам проедусь по большой дуге вокруг башни, – во время завтрака я стал излагать планы на предстоящий день. – Если гули никак на меня не отреагируют и змеюка следом не бросится, возвращаюсь обратно, и готовимся к выступлению всем караваном. Если повезет, уже сегодня сможем уйти отсюда довольно далеко, а завтра будем на нашем хуторе. Повозки оставим здесь. Сёдла я приготовил, поклажи много брать не будем – у нас на хуторе своего добра хватает.