Айвангу
Шрифт:
Мынор ничего не понимал. Он пытливо всмотрелся в лицо Айвангу: должно быть, друг сделал большущий глоток, раз стал уже заговариваться.
Из яранг выглядывали люди и с завистью смотрели на несущих в бутылках спирт. А те, кто не имел стыда, собирались отправиться погостить в соседние яранги, где их непременно угостят глотком – по обычаю делиться всем, что у тебя есть в яранге, даже такой драгоценностью, как дурная веселящая вода.
В яранге Мынора клокотал над очагом большой котел, наполненный свежим моржовым мясом. Женщины ползали у огня, где было поменьше дыма, подкладывали дрова. Они быстро приготовили низкий столик, поставили его
Дали попробовать всем – и женщинам, и старикам, и гостям. Старая Мильгынэ сразу опьянела и принялась оплакивать сына, погибшего в прошлом году в море. Его унесло на льдине. Сквозь пьяный разговор Айвангу слушал пение-плач старухи.
– Не оплакивай его! – сказал Айвангу. – Он в радости живет в другом мире с руками и ногами, а не ползает по земле, как я.
– Пусть лучше бы ползал по земле, но жил бы с живыми глазами и смотрел на меня! – продолжала причитать старуха. – Мой еынок, ты замерз в холодном океане, на льдине, и сам стал льдышкой. Бедный, маленький сынок!..
Мынор прислушался к разговору Айвангу со старухой и заметил:
– Друг, ты говоришь неразумное, недостойное комсомольца. Разве может человек новой жизни рассуждать о потустороннем мире? Белов сказал – вера в бога все равно что дурман от волшебного мухомора.
– Я человек уже прошлой жизни, а не новой! – отрезал Айвангу. – Новая жизнь отняла у меня жену, которую я отработал по старинному обычаю. Бумажки нет! Бумажку спрятали в тяжелый железный ящик и заперли там!
– Как ты такое произносишь! – ужаснулся Мынор.
– Почему я не могу разговаривать и произносить то, что захочу? Мой язык еще цел, на, смотри! – Айвангу высунул язык и показал Мынору.
Спирт был выпит, мясо съедено, но Айвангу только разошелся.
– Если ты не хочешь меня слушать, пойду к своему другу, пекарю Пашкову, – сказал он. – Он меня понимает.
Айвангу вышел из яранги Мынора и заковылял к пекарне. Собаки, любопытствуя, подходили к нему и с громким визгом отскакивали, получая по морде тивичгыном.
– Зачем зря собак обижаешь? – упрекнул его проходящий сторож Рыпэль.
– Подойди ко мне – и тебе достанется, – сердито ответил Айвангу.
Возле школы он остановился. С северной стороны школьные окна располагались низко, и даже стоящий на коленях человек мог заглянуть внутрь. Сейчас занятий в школе нет – каникулы. За стеклом сидел учитель и читал книгу.
Айвангу вдруг вспомнил о книге, которую дал на Культбазе доктор Моховцев. «Как закалялась сталь». О жизни человека, который потерял зрение, перестал ходить и только лежал. Он тоже комсомолец, Павка Корчагин. Он стал писать книги, учить людей жить.
Айвангу заметил, что свернул с дороги и спускается к берегу моря. Тихо шумел прибой, набегая на гальку, слизывая моржовую требуху. Водная гладь убегала далеко, приподнимаясь у самого горизонта.
Все большие дороги начинаются у моря. Люди побережья поклонялись ему, как живому существу, приносили жертвы, уважали зверей, обитающих в его глубинах, воздавали им почести.
Отсюда охотники уходили за добычей. Из-за морской дали приходили большие корабли. Сначала это были парусники, а нынче уже огромные железные пароходы, пожирающие горы угля и стелющие над водой
жирный угольный дым. Их водили по морям капитаны – обыкновенные, как говорил Белов, такие же, как Айвангу, люди. Конечно, чтобы стать капитаном, надо много учиться, надо сделаться совсем другим человеком. И если очень велико желание, наверное, можно было бы…– Я тебя искал.
Айвангу обернулся. Это был Белов. Он сел рядом на гальку. Вдвоем они долго смотрели на море. Каждый думал о своем, но мысли их, казалось, были рядом, и Айвангу сразу понял, о чем речь, когда Белов сокрушенно произнес:
– Я ничего не мог сделать, Айвангу. Так уж повернулось дело. Понимаешь? И Кавье вроде тоже прав…
– Я о другом думаю, – медленно сказал Айвангу. – Я думаю сейчас о том, что сказал Мынор. Зачем в вельботе охотнику ноги? Там нужны руки – грести, кидать гарпун, стрелять по морскому зверю.
Айвангу поднялся в селение и заспешил в ярангу Кавье. Еще издали он увидел, что дверь заперта. Он громко постучал своим тивичгыном по тонким доскам корабельной двери.
– Кто там? – сердито спросил Кавье.
– Отдайте мои вещи, – сказал Айвангу.
Через узкую щель на землю упал мешок из нерпичьей кожи с одеждой Айвангу, охотничий посох, снегоступы – вороньи лапки.
– Книжку отдайте.
Кавье ушел на розыски книги и через некоторое время вынес ее. Подавая ее Айвангу, он пошире открыл дверь и с одобрением сказал:
– Хорошо, что ты понял. Закон белого человека – • сильный закон, будь хоть он старый или новый.
Айвангу ничего не ответил. Он собрал вещи, взвалил себе на плечи и направился в отцовскую ярангу. Сэйвытэгин обрадованно встретил его:
– Пришел в гости, как обещал! Иди сюда, Росхинаут, смотри, Айвангу пришел к нам в гости!
Сын сбросил ношу посреди чоттагина и глухо произнес:
– Не в гости я пришел. Совсем жить пришел.
Расцвели яркие тундровые цветы, и закружились над ними мохнатые шмели. Солнце не заходило. Совершив круг по небосводу, оно лишь касалось воды и, словно обжегшись студеностью Ледовитого океана, снова поднималось вверх.
По всему Тэпкэну растянулись и шуршали по ветру гирлянды моржовых кишок – материал для дождевых плащей, сохли лахтачьи кожи, кое-где в ярангах меняли покрышки – это тоже были признаки лета. По чукотскому календарю была уже середина лета, самый зной, когда можно скинуть меховую кухлянку.
Полуночное солнце не давало спать. Белов вскакивал среди ночи от горячего луча, прорвавшегося в щель, и уже больше не ложился.
Почему-то в эти тихие часы, когда солнце покидало море и устремлялось в тундру, вспоминались далекие дни, прошедшие на другом краю земли, вспоминались Амур, родной город Благовещенск, отец-железнодорожник, который прокочевал со своей семьей от Рязани до дальнего Амура, по всей России.
Не жажда географических открытий и приключений гнала на восток отца. Каждый его перевод был отмечен стычкой с железнодорожным начальством. В Благовещенске Яков Белов после Октябрьской революции сразу же ушел в партизаны и воевал до полного освобождения Дальнего Востока от белогвардейцев и интервентов. Петр был старшим сыном, в те годы еще подростком, но отец все же взял его с собой, невзирая на причитания матери. Петр вернулся домой один. Отец был убит в бою под Спасском. Мать долго смотрела в возмужавшее лицо сына и не плакала, только что-то шептала сухими скорбными губами.