Аванпост
Шрифт:
– А, вот как… интересно… чрезвычайно интересно… – протянул Кошран. – Стало быть, во всем форте Сен-Терез имеется только одна рота, ибо в противном случае я не смею предположить, чтобы в десятичасовой караул назначили солдата из маршевого подразделения… Начальника караула!
– Разрешите доложить, – выступил вперед Латуре, – этот солдат отбывает наказание, он вчера пытался бежать.
Его превосходительство в курсе, подумал Голубь.
– Ага! Ага!… – покивал Кошран. – Отбывает наказание… Это что же, решение военного трибунала или, может быть, такое необычное наказание содержится в сегодняшнем приказе по форту? Или речь идет всего лишь о мести?! Так сказать, выражение личной неприязни некоего фельдфебеля по отношению
– Я его не видел. Было темно.
– Разве в прачечной нет света? Почему было темно?
– Таков был приказ, с вашего позволения, экономить электричество.
– Что?!
Кошран поперхнулся, кадык так и заходил вверх-вниз у него на шее, вылупленные глаза застыли, словно выдавленные из черепа пуговицы.
– Что?! Как вы сказали? Повторите!… Или нет, не повторяйте… Этого унтер-офицера, у которого столь развито чувство бережливости, необходимо как можно скорее отправить в зону боевых действий! Вот уж где расточительство! Там такие бережливые нужны! Я попрошу вас проследить, капитан, чтобы начальник караула сменил кого-нибудь в маршевой роте… Теперь мне все понятно! Месть! Самая обыкновенная месть! Поставить прогневившего его рядового в темноте, одного, перед самым выступлением! Чтобы переполошить весь Оран и чтобы завтра на наш счет прошлись все газеты! Да, еще, капитан, в пустыне фельдфебель с дозорным отрядом пойдет впереди роты. Приказ такой: перед каждым броском фельдфебель с восемью солдатами разведуют местность до ближайшего привала. Солдаты каждый раз меняются, фельдфебель остается. А этот легионер, которого он здесь поставил на часах, до самого конца поедет как раненый в санитарной повозке… Я покажу этим господам унтер-офицерам!… И сделайте одолжение, чтобы остаток ночи прошел без тревог. Честь имею!… Приятных сновидений! Поздравляю!!!
– Garde a vous!
Просвистели сабли, щелкнули каблуки, и тут же грузно затопали сапоги маршала, удаляющегося в сопровождении нескольких бледных офицеров.
…Тем временем на темной лестнице, ведущей в спальню легионеров, перешептывались Хильдебрант и Пенкрофт.
– Как же это, черт возьми, произошло? – спросил Пенкрофт.
– Во-первых, – все еще тяжело дыша, сказал Хильдебрант, который пробегал около двух часов, прежде чем вернуться в форт через главные ворота, притворившись пьяным, – во-первых, этот сопляк – или идиот, или слишком умен, к тому же без нервов. Я думал, стоит мне на него напасть, как он обезумеет от страха. Черта с два! Я так рассчитывал: подкрадусь незаметно и сшибу его с ног. Не тут-то было! Где-то совсем рядом дважды выстрелили.
– Как это могло случиться?
– А так, что нас в прачечной было не двое, а трое. Я туда пробрался, пока юнец ходил к фельдфебелю, но, очевидно, меня кто-то опередил. Значит, в легионе есть
еще один человек, который занимается этим делом… И теперь он знает меня, потому что видел из темноты, когда я пришел прятаться.
– А кто этот молокосос?
– Лорсакофф не сказал. Сказал только: достань часы, получишь деньги. Наверняка тоже причастен к делу… Но завтра узнаем. Лорсакофф придет встретиться с нами перед выступлением.
– Мы должны знать, кто здесь охотится за часами. Может, парень его сообщник.
– У меня есть одно соображение. Вспомни, кто был в комнате, когда Голубь сказал, что идет в караул. Я сразу сообразил, что могу спрятаться в прачечной, пока он докладывает фельдфебелю, и потом напасть на него. Другим это тоже могло прийти в голову. Кто был в комнате? Ты, Адрогопулос, господин граф, Троппауэр, Пилот, Джазмирович, этот идиот Карандаш, Линдманн и я.
Пенкрофт обрадованно подхватил:
– Хорошо бы узнать, кто выходил из комнаты…
– Я тебе больше скажу. Взрывом разорвало
бочку с суриком, и краска вытекла. Я себе все башмаки перемазал. Может, тот, второй, который в меня стрелял, не заметил на себе следов краски, и по ней мы его узнаем…– С этим человеком нужно в первую очередь разделаться…
С улицы, невнятно бормоча и с трудом переставляя ноги, возвращались несколько легионеров. Когда один из них зажег внизу свет, американец Пенкрофт уже крепко спал, растянувшись во всю длину на лестнице, раздувая на губах клочья пены и всхрапывая. Хильдебрант сидел в расстегнутой рубашке, ремень свешивался у него с шеи, кепи надвинулось на самый кончик носа, и он, глотая слова, объяснял что-то некоей почтенной барышне-кассирше и при этом икал с такой силой, что, казалось, сейчас перекувырнется. Возвратившиеся в казарму солдаты и сами были не в лучшем состоянии, исключая унтер-офицера, который при виде двух развалившихся на лестнице типов презрительно сплюнул.
Последним шел Троппауэр в лавровом венке вместо кепи, предрекая простертой вперед дланью грозную опасность, которая, начиная с завтрашнего дня, ждет в лице поэта каждого непокорного туземца. Он прошел совсем рядом с сидевшими, едва не наступив на Хильдебранта своей слоноподобной ножищей, и прямиком' ввалился в спальню.
…Его башмаки покрывал вызывающе толстый слой суриковой краски…
Глава девятая
Построение!
Почти все вернулись в казарму вдребезги пьяные, едва успели поспать, а теперь в считанные секунды одеваются, наспех протирают заляпанные, грязные башмаки и к моменту, когда в дверь вламывается дежурный капрал, чтобы сообщить этой банде ленивых проходимцев свои обычные утренние впечатления, почти все уже застегивают ремни.
Смолкает труба, рота стоит на плацу, и после нескольких прощальных напутствий капитан отдает команду «Вперед!». Потом «Шагом марш!» – и офицер на лошади трогается с места, его обнаженная сабля блестко взлетает ввысь, оркестр разражается маршем, и подразделение с зычной песней сворачивает на улицу…
Тем временем уже давно был получен приказ, который предписывал фельдфебелю Латуре «сменить причисленного к маршевой роте унтер-офицера Ларнака и на протяжении всего пути следования выполнять обязанности командира дозорного отряда».
Латуре любил обильно производимое в окрестностях Орана сухое красное вино, он полюбил форт Сен-Терез и покойную жизнь отвоевавшего свое ветерана, но теперь он с радостью отправлялся в адское пекло отдаленного укрепления, потому что там Голубь будет у него под рукой… Позорное пятно на его карьере, сокрушитель его унтер-офицерского авторитета, этот ухмыляющийся молокосос, этот подлый притворщик, он ему еще покажет… Norn du nom.
В настоящий момент, однако, ухмыляющийся молокосос спал в тени крытой брезентом повозки с красным крестом, здоровый как бык, но пользующийся всеми преимуществами больного солдата. Ему было от души жаль этого беднягу Латуре. Закоренелый солдафон, конечно, но в общем неплохой парень.
А рота все идет и идет. Настанет вечер, потом опять утро. А она все будет идти…
Голубь выглянул сзади в щелочку. За повозкой, на порядочном расстоянии, плелся арьергард с навьючеными на мулов пулеметами. Еще дальше то появлялись, то вновь скрывались за барханами конные отряды туземцев.
Легионеры не любят этих странствующих рыцарей, которые сопровождают регулярные войска по пустыне и располагаются лагерем вблизи укреплений. Настоящая разбойничья шайка, которую в любом сражении интересует только добыча.
Впереди повозки вилась длинная змея растянувшихся по пустыне людей. Среди бесконечных желтых холмов, в невыносимом пекле, когда нигде не видно ни пятнышка тени, только режущий глаз белесый покров и мягкие волны… волны… насколько хватает зрения, везде только желтые волны…