Ава
Шрифт:
— Больше мы друг друга не видели. Поздним вечером того же дня он сел на самолет и улетел в Лондон, чтобы уехать и никогда не вернутся. Он никогда не любил долгих прощаний и просил никого из друзей не тратить время в аэропорту. Мне потом говорили, что некоторые все же приехали проводить его. Звали и меня, но я отказалась. Знала, что не вынесу еще одного прощания, а аэропорты… Они всегда дарят надежду, что, улетев, человек возможно вернется. Вот только даже если бы он прилетел назад в Чикаго, то точно не ко мне.
Много позже, годы спустя, как раз незадолго до нашей с тобой встречи в клубе, я бездумно бродила по ссылкам в фейсбуке и какими-то непонятными путями, через каких-то дальних общих знакомых, меня выкинуло на страницу Уилла. Как я и предполагала,
На какую-то секунду мне захотелось ему написать. Да хотя бы отправить простое «Привет! Как дела?», но я не стала. Мы друг для друга давным-давно остались в прошлом, и поздно налаживать мосты. Да и поделом.
Но все же в ту ночь, когда он уехал, я проплакала до самого рассвета. Не в силах успокоиться, я исцарапала себя ногтями и в приступе истерики тянула за волосы, едва не выдрав целые пряди. Как бы Уилл ни пытался смягчить наше расставание, сердце мое все равно было выдрано из груди и растоптано в кровавое месиво.
Потом меня долго выхаживали Молли и Эмма. Видя, как я страдаю, сестра даже смягчилась к Уиллу и стала отзываться о нем так же, как и раньше, когда они водили дружбу. Но смысла в том уже не было никакого.
Я удалила все наши совместные фотографии, раздала девайсы практически даром, а поводок подарила знакомой сокурснице, у которой было несколько своих собак. Ошейник я сожгла. А после…
А после жила как во сне.
Ава сидела в аудитории одна и, подперев голову рукой, с тоской смотрела в окно. За стеклом красовалась все такая же унылая и нерадостная картина: сизо-серое небо, черные деревья и свежий снег, покрывший собой всю землю, точно белым покрывалом. Природа увядала, но было в том что-то по-своему красивое и изящное. В голове само собой рисовался акварелью на серой бумаге размеренный и спокойный пейзаж, размытые очертания дорожек, спрятанных под снегом лужаек и домов с темными окнами, а рядом тонкой кисточкой хрупкие ветки с облетевшими листьями. И рассеянный, едва пробивающийся сквозь облака жидкий свет уже даже не осеннего, но зимнего солнца.
Задумавшись, Ава не заметила, как в аудиторию вошел Симмонс. Он немного постоял на пороге, смотря на одинокую фигуру студентки среди пустующих рядов длинных парт, сложил свои вещи на кафедре и бесшумно сел рядом. Девушка чуть повернулась к нему и поздоровалась одним только взглядом, без слов. Говорить с кем-либо о чем-либо все еще было очень тяжело. Немного помолчав и рассеянно постучав пальцами по парте, Симмонс заговорил первым.
— Разбили сердце? — спросил он, высоко подняв седую бровь. Ава согласно моргнула. О том, что с ее глаз может случайно сорваться слеза, она больше не беспокоилась. Все, что могла, она уже выплакала.
Сэм снова замолчал вроде как неловко, но постепенно проникаясь чужой бедой и словно бы вспоминая себя в схожей ситуации.
— Эх, любовь, — со сквозившей в голосе ностальгией и легкой печалью произнес он. — Она ранит так сильно, что хочется умереть, но, если удается перетерпеть, быстро проходит. Особенно в молодости, когда жизнь только начинается.
— Вот только как пережить — неясно, — неожиданно даже для себя глухо ответила Ава.
— Просто жить дальше, а иначе никак, — пожал плечами Сэм. — Человек живет почти целый век. За это время многие успевают влюбиться не один раз, а то и полюбить. Но любовь — не только роман двух людей. Ты можешь отдать свое сердце карьере, искусству, природе, родным и близким. Детям, неважно своим или чужим. Ты можешь любить целый мир, и тогда твоя жизнь точно не пройдет зря. А романтики у тебя еще будет столько, что она успеет тебе вдоволь надоесть.
Ава улыбнулась на последних словах
и с благодарностью посмотрела на Симмонса.— Спасибо, — от всего сердца произнесла она, и Сэм тепло улыбнулся ей в ответ.
— Все проходит, Хейз, — потрепав ее по плечу, сказал он. — И это тоже.
В аудиторию, громко переговариваясь, вошло несколько студентов. Спустя минуту за ними быстро начали потягиваться остальные.
— Что ж, пора начинать, — поднимаясь, отметил Симмонс и прошел к кафедре. На время отодвинув свою меланхолию, Ава достала из сумки тетрадь, ручки, карандаши и маленький диктофон, который носила с собой на все лекции с первого же семестра, дабы не упустить ни одной детали, особенно если случайно уснет из-за недосыпа посреди пары. Вокруг шумели рассаживающиеся по местам студенты, к Аве быстро подсела едва не опоздавшая Молли, и Сэм широкими жестами стирал с доски записи с прошлой лекции.
— Итак, отложите свои разговоры и приготовитесь слушать и записывать. У кого есть диктофоны, как например у мисс Хейз, включайте свои устройства и не забудьте потом поделится записями с теми, кто опоздал или не пришел. Тема сегодняшней лекции…
— Сэм оказался прав. Через некоторое время боль ушла, и я смогла жить дальше, как и раньше. Любовь проходит. Так бывает, и убиваться совсем не стоит.
Вот эти два шрама на лопатке — все, что у меня осталось от той истории с провокацией. Остальные зажили без следов. Они да та фетровая шляпа — больше ничего в моей жизни о Уилле не напоминает. Да и шляпа так себе. Все-таки я себе сама ее купила, а если бы он мне ее попытался подарить, то отказалась бы. Я не смогла бы ее носить, будь она прощальным подарком, а так она моя. Просто попала ко мне в руки в не самый светлый день в моей жизни. Но то было так давно, что я уже почти ничего не чувствую, разве только легкую ностальгию и горькое сожаление о том, как себя вела.
Но все, что ни делается, делается к лучшему. Я поняла, в чем была неправа, учла свои ошибки и, когда почувствовала, что готова двигаться дальше, мой мир озарил свет.
Я встретила Чарльза.
[1] Строчки из песни «I wanna be your dog» группы The Stooges.
Глава 11. Чарльз Линн
Дисциплина — ограничение поведения ведомого партнера за счет соблюдения правил, устанавливаемых ведущим.
— Я не думаю, что тебе стоило так стыдится содеянного.
Ава подняла взгляд и с интересом посмотрела на Рида. Они сидели на диване в гостиной и неторопливо пили кофе. За все то время, пока шел рассказ об отношениях с Уиллом, Роберт ни разу не перебил Аву, но слушал ее внимательно и серьезно. И вот, когда последняя точка в главе была поставлена, он впервые высказал свое мнение об услышанном.
— Конечно, как самбиссив ты поступила неправильно, — продолжил рассуждать Рид. — Редко когда подобная грубая провокация выступает в качестве старта к игре, да и то, этот момент, как и все прочие, надо обговаривать заранее. Но поступок Уилла ни в какое сравнение не идет с твоим. Ты правильно заметила — нельзя так срываться на другом человеке, будь он хоть трижды сабмиссив и мазохист. Есть вещи, которые невозможно оправдать, даже если нижний намеренно нарывался. Твоя шалость не стоила подобной агрессии. Честно, я рад, что вы расстались. Вовсе не из-за того, что тогда мы с тобой вряд ли бы встретились, а потому что нет никаких гарантий, что рано или поздно ты бы не нарвалась на гнев Уилла безо всяких провокаций со своей стороны.
— Ты драматизируешь, — беззлобно хмыкнула Ава и погладила забравшуюся на колени Ванду.
— Вовсе нет, — уверенно парировал Роберт. — Не твоя шкода, так что-нибудь другое подтолкнуло бы его к срыву. Учитывая так же то, что благодаря вашим играм он уже снял с себя страх причинить другому человеку боль.
Хейз напряженно поджала губы, отведя взгляд в сторону. Ванда на ее коленях нежилась под меланхоличными поглаживаниями хозяйки и своей благосклонностью словно бы негласно извинялась за приставания к Роберту.