Чтение онлайн

Отец Николаса умер с горечью в сердце, видя, что сын остался холост, но при этом обременен жуткой тайной, способной разрушить все, что Уилтон-старший создал непосильным трудом за целую жизнь. Такова цена за грех. Но Николаса еще можно спасти. Красивого, благородного, любящего Николаса.

Ансельм склонил голову и обратил к Богу молитву о прощении.

Несколько недель спустя, уже после Крещения, брат Вульфстан сидел в лазарете возле жаровни и удрученно разглядывал собственную руку. Сначала в ней ощущалось покалывание, а потом она вообще онемела. И все из-за какой-то ничтожной щепотки снадобья. Если бы он добавил ее в мазь, то можно было бы распрощаться с этим светом. Неудивительно, что,

проглотив лекарство, погиб его друг, а теперь еще и сэр Освальд Фицуильям. Да простит его Господь, но он даже не заметил, когда успел так состариться и выжить из ума. Вот оно доказательство, что он уже никуда не годится. Ни при каких обстоятельствах лекарь не должен применять лекарство, приготовленное чужими руками, предварительно не испробовав его. Больной умер, а Вульфстану даже в голову не пришло хотя бы тогда проверить снадобье, он просто поставил склянку на полку, словно предназначал ядовитое зелье для следующей жертвы. Да смилуется над ним Господь, но только собственная нерадивость Вульфстана погубила его друга, благородного пилигрима. А теперь еще и сэра Освальда Фицуильяма, подопечного самого архиепископа. Дева Мария и все святые, что же ему теперь делать?

Что все это значило? Николаса Уилтона уважают во всем графстве. Как он мог совершить такую ошибку? Вульфстан уставился на свою руку, и тут на него снизошло озарение. Наверное, Николас, когда смешивал лекарства, уже чувствовал себя плохо. Некоторые порошки очень трудно отличить друг от друга. Если уже тогда аптекарь был болен, разве он не мог перепутать аконит [3] с молотым фиалковым корнем?

Каждый раз, отмеряя лекарство, Вульфстан молил Господа, чтобы тот своей дланью направил его. Любое снадобье очень легко может превратиться в отраву. И все же в тот день Николас не выказывал никаких признаков болезни. Правда, когда он вошел в дом, цвет лица у него был несколько неровный, но он всегда отличался слабой конституцией, и несколько часов, проведенных в саду во время первых серьезных заморозков, не могли не сказаться. Вел он себя, однако, странновато. Этого отрицать нельзя. Но, Господи, нельзя же только поэтому подозревать человека. После многих лет доверия.

Одно было ясно: Вульфстан обязан вернуть неиспользованное до конца лекарство Люси Уилтон и поговорить с ней. Она должна понаблюдать за Николасом, когда он достаточно окрепнет и вернется в лавку. Аптекаря нельзя допускать до приготовления лекарств, пока не станет ясно, что он полностью в здравом уме и твердой памяти.

Вульфстан так разволновался к тому времени, когда добрался до аптеки, что ему почудилось, будто Люси Уилтон, как только увидела сверток в его руке, сразу догадалась о его содержимом. Но разве такое возможно? И первые ее слова развеяли подозрение.

— Подарок Николасу? Какое-нибудь новое снадобье, которое, возможно, подбодрит его?

— Если бы так, Люси, дитя мое.

Она нахмурилась, услышав, каким тоном он это произнес, и, проведя гостя в кухню, жестом указала на стул возле окна.

Вульфстан сильно продрог, но теперь, в теплом помещении, с него покатил пот в три ручья. Он промокнул лицо. Люси протянула ему кружку.

— Бесс Мерчет принесла немного эля, который варит Том. Похоже, он вам больше нужен, чем мне.

— Да пребудет с тобой Господь. — Лекарь с удовольствием принял кружку и сделал несколько больших глотков.

— А теперь, друг мой, расскажите, что случилось. Говорила Люси спокойно, но во взгляде ее читалась настороженность. Когда монах брал кружку, то отметил, что руки у женщины холодные. Хотя, конечно, это он встревожил ее, явившись непрошеным,

да еще с таким серьезным видом.

— Прости меня. Я только что отошел от смертного одра. Сэр Освальд Фицуильям, подопечный архиепископа. Боюсь, меня сочтут виновным.

— Вас, брат Вульфстан?

Он отставил кружку и взял в руки сверток.

— Видишь ли, я дал ему это лекарство, но больному стало хуже, и вскоре все было кончено. Тогда я тщательно исследовал снадобье. Дитя мое, даже самая крохотная доза этого лекарства смертельна для человека.

Люси, не сводя взгляда со свертка, тихо спросила:

— И вы принесли его мне для проверки? В надежде, что ошиблись?

Вульфстан покачал головой.

— Ошибки нет, Люси.

Она взглянула на него своими чистыми голубыми глазами.

— Тогда зачем вы его принесли?

— Это то самое лекарство от тифа, которое приготовил по моей просьбе Николас в тот день, когда он заболел.

Сначала монах подумал, будто она не расслышала, потому что оставалась совершенно неподвижной. Потом Люси выдохнула:

— Милосердная Мадонна! Вы уверены?

Глаза ее расширились, она с замиранием сердца ждала его ответа.

— Я это знаю так же точно, как то, что вы обязаны снабжать ярлычком каждый пузырек в аптеке, — ответил Вульфстан.

— Я даже не думала, что у вас осталось то лекарство.

— Пилигрим умер тем же вечером, когда я дал ему лекарство в первый раз. Николас принес порцию на несколько дней. Мне казалось, будет грехом не сохранить лекарство для других больных.

— Но если вы знали…

— До сегодняшнего дня не знал. Мне даже в голову не пришло проверять его.

Люси, задумавшись, закусила губу.

— Я не знаю лекарства от тифа. Что за яд?

— Аконит.

— И вы уверены, что в том лекарстве, которое вы сейчас держите в руках, аконита столько, что можно убить человека?

— У меня до сих пор не прошло онемение в руке, а ведь я подержал лишь маленькую щепотку.

Люси поежилась, словно от холода.

— У обоих больных ныли конечности?

Вульфстан кивнул.

— У обоих наблюдалось затрудненное дыхание?

Снова последовал кивок, и Люси уронила голову на грудь.

— Прости, что усугубляю твое горе, дитя мое. Я бы ни за что не стал тебе этого рассказывать, но подумал, что ты должна знать, чтобы отныне присматривать за Николасом. Ты не должна позволять ему работать в лавке до тех пор, пока он полностью не восстановит силы, как телесные, так и душевные.

Женщина кивнула, не поднимая взгляда. Вульфстан наклонился, чтобы взять поставленную на пол кружку. Хозяйская кошка, растянувшаяся у огня, подошла к монаху и потерлась о его руку. Мелисенди была прелестной серо-белой полосатой кошечкой с необычно длинными ушками. Вульфстан почесал ей лобик, и Мелисенди замурлыкала.

— Наверное, он был уже болен, когда готовил лекарство, — сказала Люси.

Вульфстан поднял кружку с элем. Кошка прыгнула ему на колени и покружила немного, устраиваясь поудобнее.

— И я так думаю. Он сам не понимал, что в тот день ему не следовало бы полагаться на себя.

Когда Люси взглянула на монаха, ее глаза блестели от слез.

— Неужели это от холода? Зачем я позволила ему работать в саду!

Вульфстан почувствовал себя ужасно. Вот чего он совсем не хотел — так это обвинять Люси Уилтон в недомыслии. Она и без того настрадалась, взвалив столько на себя.

— Люси, дитя мое, разве ты могла удержать его от работы в саду? Перестань себя обвинять.

— Как же иначе? Он ведь угасает на глазах.

— Не оставляй надежды. Господь заберет твоего мужа, только если придет время.

— Но даже если он выздоровеет… — Люси дотронулась до своих щек, словно удивившись, почему они мокрые, потом промокнула слезы тряпкой, которой только недавно протерла руки после того, как налила эль. — Бедный Николас. Он будет сломлен, если после выздоровления обнаружит, что все, ради чего работал всю жизнь, полностью разрушено.